ритуала.
И будто в аккомпанемент моим мыслям, предательски громко, на всю округу, заурчал желудок. Звук был таким глубоким и требовательным, что я невольно сгорбился, словно пытаясь его приглушить.
Скосив взгляд в мою сторону, видимо, не только услышал этот зов природы, но и ответил на него собственным, созвучным мыслям. Он тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль усталости.
— Ладно. Хватит. Добиваем последние два купе — и всё на обед. Там Людка, — он кивнул в сторону начала состава, — должна была уже что-то сварганить.
Конкретная, понятная цель. Забраться в покореженный вагон, проверить купе, вытащить, если повезет, живых, собрать что полезного. Механика. Рутина. То, что нужно.
Забравшись на ободранный бок вагона, мы с ним вчетвером, включая молчаливого и мрачного Григория, закончили его осмотр. В одном из купе мы нашли молодого паренька, лет двадцати. Он был без сознания, придавлен сорвавшейся с верхней полки поклажей, но пульс прощупывался, ровный и упрямый. Григорий, нащупав сломанные ребра, хмуро буркнул: «Жить будет. Контузия, переломы, но череп цел. Вытаскивайте аккуратнее».
Приложив немало усилий, осторожно, сбивая дыхание, мы высвободили его из металлической ловушки и спустили на землю, где уже дежурили двое из «шантрапы» — подростков, организованных в импровизированную команду грузчиков и санитаров. Силы после этого были на исходе окончательно; в мышцах ног и спины горел огонь, а в глазах стояла серая пелена от перенапряжения. Под шумок, уже спускаясь, я сунул в свой полупустой рюкзак пару брошенных сумок, мельком заглянув в одну. Банки с тушенкой, шоколад, пачка гречки. Находка! Сокровище в этом новом, безумном мире. Из последних двух секций мы больше не вытащили никого живого. Только тишина, да тяжелый, сладковатый запах, от которого сводило скулы.
Нагруженные добычей и молчаливой скорбью, мы побрели к вагону номер 7 — вагону-ресторану, который теперь стал центром нашего микрокосма, ковчегом-столовой.
Подойдя ближе, я впервые смог оценить состояние нашего «временного» лагеря — слово, которое мы пока боялись произносить вслух. Картина была одновременно и обнадеживающей, и удручающей. В паре метров от запасного выхода из ресторана сформировалось нечто вроде привалочной площади. Туда стащили всякий мусор, обломки, найденные в других вагонах: оторванные дверцы от багажных полок, скомканную обивку сидений, несколько чемоданов, приспособленных под табуреты. Кому повезло больше, сидели на отломанных спинках от купейных диванов, еще сохранивших подобие мягкости. Кто-то же устроился прямо на откровенном хламе, на брошенных одеялах или просто на сырой, холодной земле этого странного места. Земле, которая не была ни песком, ни глиной, а напоминала спрессованную красную пыль.
Вокруг костра, сложенного из обломков деревянной отделки вагонов, было человек сорок. И я полагал — нет, я был почти уверен, — что это явно не все выжившие. Где-то должны были быть раненые, те, кого нельзя было лишний раз двигать. Их, вероятно, положили в единственном более-менее стоящем как положено спальном вагоне — третьем, как гласила табличка. Заметил я и другую странность: не было видно маленьких детей. Только те самые шесть-семь подростков, которых я мельком видел раньше, суетливых и испуганных, но подчинявшихся приказам. Именно эта «шантрапа» под руководством угрюмого мужика в расстегнутой форменной куртке проводника, имени которого я не
знал, работала без устали: таскала багаж, разбирала завалы в менее поврежденных вагонах.
— Почему нас так мало? — не удержался я, обращаясь к Артёму. Голос мой звучал сипло от усталости и пыли. — Вагонов-то… целый состав. Я ожидал, что в живых останется хотя бы пара сотен. А здесь…
Артём помрачнел еще больше. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх голов сидящих у костра людей, в серую пустоту. — Вагоны были полупустые, — отчеканил он, будто докладывая. — Человек двадцать-тридцать на вагон, не больше. И… — он запнулся, и его вдруг мелко передернуло, будто от внутреннего озноба. — И повезло, черт возьми, что этот… Инцидент… произошел не парой станций позже. Там был бы полный набор, — он выдохнул слово с силой, — Мертвецов было бы в разы больше. Нам еще повезло.
На этой леденящей, безыскусной ноте мы зашли в вагон-ресторан. Контраст с внешним миром был разительным. Здесь пахло не гарью и страхом, а едва уловимым запахом старой еды, моющего средства и… да, чем-то варящимся. Свет внутри горел — видимо, работала аварийная система, питаемая от какого-то общего аккумулятора состава. Это крошечное свидетельство привычного мира действовало успокаивающе.
Нас уже ждали. Пара крепких, решительных с виду женщин жестом указала на дальний столик, где были разложены незамысловатые «пайки»: куски запеченной курицы на обломках тарелок, несколько ломтей хлеба, кружки с темным чаем. Одной из женщин оказалась та самая Людка — проводница нашего вагона, чье круглое, обычно приветливое лицо сейчас было серьезным и сосредоточенным. Как я позже узнал, ей, как и ушедшему ее искать деду Максиму, невероятно повезло: на момент нашего «попадания» сюда они находились в седьмом вагоне, который пострадал меньше хвостовых.
Я опустился на стул, и кости с благодарностью затрещали. Взгляд упал на «стол». И, глядя на эту скромную трапезу, я вдруг подумал, что для нашего положения это и впрямь царский ужин. Основа — та самая, вечная, путевая курица-гриль, которую тысячи пассажиров берут с собой в дорогу как гарантированный источник калорий. Здесь она обрела новый, сакральный статус. Усталость, отступившая на шаг, позволила дикому, животному голоду вырваться наружу. Я не просто ел. Я накинулся на пищу как зверь, вгрызаясь в каждую ножку, сдирая зубами с костей каждый волокнистый кусок мяса, не обращая внимания на этикет. Жир тек по подбородку, но это было ничтожной платой за чувство тепла и силы, медленно разливающееся по телу.
— Ешьте, не стесняйтесь, — раздался над моим ухом грудной, бархатный голос. Это была та самая крупная женщина в черном тряпичном фартуке, стоявшая у импровизированной кухни. Она смотрела на нас с каким-то материнским, усталым сочувствием. — Этой куры натащили много из багажа. Бери — не хочу. Но завтра уже начнет тухнуть, так что стараемся съесть сегодня все, что можно.
Мы ели молча, жадно, обмениваясь лишь краткими взглядами и кивками. Я успел приговорить половину куриной тушки, обглодав кости до белизны, и уже тянулся за хлебом, когда дверь вагона со скрипом открылась, впуская
очередную фигуру.
Вошел молодой парень, лет двадцати пяти. Тощего, жилистого телосложения, с курчавыми темными волосами, всклокоченными