Через пару мгновений я вышла, накинув легчайший наряд из струящейся шелковистой ткани, которое посторонние сочли бы непозволительно откровенным. Но здесь, рядом с мужем, можно позволить себе вольность.
– Опять жарко? – спросил Наур. Не сочувствие – понимание.
– Не опять, а постоянно, – вздохнула я, подходя к окну и прижимаясь лбом к холодной створке. Внутри меня все так же бушевал костер, разожженный магией и новой жизнью. – Начинаю завидовать всем подряд, кто не испытывает этих проклятых магических перепадов температур. Призраки были – холодно, дети – жарко. Мне кажется, я могла бы сейчас выйти на балкон в одной этой тряпице и ничего не почувствовать.
– Не смей, – сказал супруг это мягко, но в его голосе мелькнула тревога. Он подошел сзади, обнял меня за плечи, большие ладони легли на мой живот. – Империя еще не готова к такому зрелищу от своей императрицы.
– Империя, – проворчала я, но уже улыбаясь, блаженно прикрывая глаза, как и всякий раз, когда муж был рядом. – Империя должна бы радоваться, что у нее такая… замечательная, редкая шаманка.
За окном, в густеющих сумерках, зажигались один за другим огни города у подножия нашей горы. Там кипела жизнь, простые заботы, любовь, страх, надежды. А здесь, на вершине, в этой тихой комнате, был центр нашего маленького мира.
– Они рады. Твое выступление на площади еще долго не изгладится из их памяти. А для меня ты такая одна единственная на веки вечные.
Повернувшись в объятиях Наура, я перехватила его взгляд. И замерла. В его обычно сдержанных, наблюдательных глазах сейчас были такие сильные чувства, что становилось сложно дышать. Была там и бездонная нежность, и одержимость, что граничит с безумием, и любовь, настолько сильная и реальная, что ее почти ощущала ее физически. Он смотрел так редко. Значит, было что-то. Он прочел догадку в моих глазах, и тень улыбки тронула его губы.
Не говоря ни слова, он достал из кармана своих простых штанов цепочку. Не золотую и не серебряную, а из темного, матового металла, похожего на вороненую сталь. На ней висел небольшой камень, серебряный с вкраплениями лазурита, внутри которого, если приглядеться, клубился и переливался крошечный, словно живой, сгусток света.
Наур заметил, какой кулон мне понравился на нашей прогулке по ярмарке, и сделал из него артефакт, который содержал частичку огня мужа. Это так мило-о-о…
– Мы что-то празднуем? – удивилась я, затаив дыхание.
– Нет, – муж простым, бережным движением накинул цепочку мне на шею. Камень упал ниже ключиц, касаясь кожи, и я почувствовала… тепло. Но не от кулона, а в груди – от силы собственных чувств. – Это обещанный оберег. Немного задержал, из-за того что пришлось переделывать изначальный вариант. Зато сейчас, пока внутри тебя полыхает твое собственное солнце, ты в нем не очень нуждаешься. Но после… – рука Наура снова легла на живот, – когда всё устаканится, моя частичка, мой огонь, всегда будут с тобой.
И все – хрупкая внутренняя плотина, сдерживавшая напор этого долгого, переполненного чувствами дня, рухнула. Воспоминания о далекой голубой планете, пронзительное слово «Земля» на пергаменте, тепло этого любимого, сурового человека, который научился любить так безоговорочно…
Всё это нахлынуло разом. Я не всхлипывала – тихие, беззвучные слезы просто потекли из моих глаз, оставляя влажные следы на щеках.
– Такая плакса? – с улыбкой пробормотал муж, вытирая мои мокрые щеки.
– Не дразнись. Это ты во всём виноват, – всхлипнула я.
– Но я хороший муж? – ласково, полушутя уточнил супруг.
Он знал о перепадах настроения во время беременности и стойко их переносил.
– Идеальный, – снова всхлипнула я от счастья.
– Значит, всё идет как надо.
Я уткнулась лицом в грудь мужа, не в силах вымолвить ни слова, просто держась за него, как за якорь. Он не сказал «не плачь». Он просто крепче обнял, прижал к себе, позволяя мне выплакать эту горько-сладкую тоску по утраченному миру и безмерную благодарность за обретенное. Его молчаливая стойкость была лучшим ответом на все. В этом объятии, с легкой тяжестью камня на шее, этот темный мир в этот момент полностью стал для меня родным.
Здесь и сейчас. С Науром. Это и был мой новый дом.
* * *
Три года спустя
Ветер, игравший на площади знаменами, внезапно стих, словно сама природа затаила дыхание. Утро было ясным и холодным, но я не чувствовала леденящего озноба. Стоя рядом с Науром на возвышении перед дворцом, застеленном золототканым ковром, я ощущала лишь тепло его руки и внутренний, ровный жар – наш общий, благодаря соединенным потокам.
Перед нами, внизу, простиралась огромная толпа. Весь народ столицы, кажется, собрался здесь, на главной площади. Не было криков или ликования – стояла торжественная тишина, нарушаемая лишь шелестом одежд. И в этой тишине чувствовалось не напряжение, а сосредоточенное ожидание. Взгляды, тысячи взглядов, были прикованы к нам.
Все ожидали представления.
Ветер, игравший на площади знамёнами, внезапно стих, словно сама природа затаила дыхание. Утро было ясным и холодным, но я не чувствовала привычного леденящего озноба. Стоя рядом с Науром на возвышении перед дворцом, застеленном золототканым ковром, я ощущала лишь тепло его руки и внутренний, ровный жар – наш общий, благодаря соединённым потокам.
Перед нами, внизу, простиралась огромная толпа. Весь народ столицы, кажется, собрался здесь, на главной площади. Не было криков или ликования – стояла торжественная тишина, нарушаемая лишь шелестом одежд. И в этой тишине чувствовалось не напряжение, а сосредоточенное ожидание. Взгляды, тысячи взглядов, были прикованы к нам. Все ожидали представления.
Справа от нас, чуть позади, стояли родители мужа. Император, облачённый не в парадные, а в строгие тёмно-синие одежды, смотрел на сына с непривычно мягким, усталым выражением. Его лицо, обычно напряжённое на таких мероприятиях, сейчас казалось почти беззаботным. Императрица Лейра стояла прямо, но пальцы её судорожно сжимали и разжимали складки платья. Взгляд, полный сложной смеси облегчения, грусти и материнской гордости, скользил между Науром и мной.
А ещё сегодня её сложный путь первой женщины империи подходил к концу. Вот-вот ноша, которую она с огромным трудом несла долгие годы, должна была упасть.
Шаги в тишине прозвучали гулко. Главный чиновник империи, старец с лицом, похожим на высохшую горную породу, медленно поднялся по ступеням. В его руках на бархатной подушке лежали две короны. Не те тяжёлые, усыпанные самоцветами головные уборы, что носили его родители, а