— А резать когда? — вытирая щеку рукавом, спросила сестра рикса.
— Я буду петь, — сказал Востен, — как услышишь слова «алуду, алуду» — сразу режь, поняла?
— «Алуду, алуду», — повторила, всхлипнув, Хелена, — поняла.
И Востен запел. Сперва тихая и слабая, песня его, звучащая на абсолютно непонятным никому из присутствующих языке, казалось, набирала силу с каждой строфой — слух таветов хорошо воспринимал деление даже незнакомых песен на строфы. Когда прозвучало заветное «алуду», Хелена, сглотнув, зажмурившись и отвернувшись, привычным движением умелой охотницы провела ножом по шее коня — и тут же указала держащим его воинам повернуть животное так, как велел Востен.
Кровь ручьем хлынула из раны, быстро наполняя канавки — будто и не густая кровь, а куда как более текучая вода; но она не впитывалась в землю, а всё текла и текла, как по глиняному желобу — текла, заполняя все канавки, образующие сложные узоры рисунка, начертанного посохом Востена.
Наконец, в последнем — круговом — элементе рисунка сошлись два потока жертвенной крови, замкнув и напитав всю фигуру. Хелене на миг показалось, что канавки засветились — или, точнее, будто бы моргнули неяркой световой вспышкой — и, будто отвечая на эту вспышку, моргнул свет в полузакрытых глазах колдуна.
Востен встал и распрямился. Если несколько минут назад он и выглядел как человек практически на грани если не смерти, то крайнего истощения — то теперь от этого не осталось и следа. Колдун оглядел поле боя, хмуро и недобро улыбнулся, поднял посох и запел.
Хелена же опустилась на колени, выронив жертвенный нож, и погладила дрожащей ладонью белую гриву.
Глава 31. Утганов холм, вечер
Слева снова раздались крики ужаса — пересохшее было болото вновь раззявило свою пасть, куда угодил правофланговый отряд марегов. Зацепило даже двоих или троих сарпесков, которых, однако, тут же вытащили свои.
Левофланговый же отряд марегов почти перестал существовать: если у него и были шансы до момента, пока туда не врубился на полном скаку Хродир, бешено вращая распахнутыми глазами и рубя направо и налево двумя секирами сразу, то теперь, под натиском вопернов сверху и рафаров справа и сзади, отряд таял на глазах, и воины его уже присматривали дорогу влево от себя — в кажущийся безопасным густой лес.
А далеко за их спинами — всего лишь в паре сотен шагов, но попробуй их пройти, когда на пути стоит кранощитная шельдвалла! — пил кровь меч Атмара, ставшего теперь, после гибели брата, риксом и марегов, и рафаров. Правда, именно кровь рафаров этот меч и пил — а именно, рафарских ополченцев, сражающихся с ополченцами-марегами. И, если бой дружин представлял собой хоть и по-варварски грубое, но всё же упорядоченное столкновение шельдвалл — умение против умения, сплоченность против сплоченности — то бой ополченцев был подобен буйству стихий. Группы воинов, объединенных скорее дружбой и родством, нежели боевой слаженностью, налетали одна на другую, и хаотическое зрелище этого боя дополнялось хаотической же какофонией, где крики ополченцев смешались с лязгом оружия.
Ополченцы пришли сюда вместе с войском за добычей. Но не ради дележа добычи берет с собой рикс ополчение, а ради помощи дружине. У умелого рикса ополченцы стоят в бою за дружиной, посылая дротики, камни и стрелы поверх голов своих воинов. Если своя и вражеская шельдваллы встречаются щиты-в-щиты, то ополчение своей массой подпирает дружину сзади, не давая врагам опрокинуть строй и добить упавших под ноги неприятеля воинов. Именно для этих целей Таргстен ополчение с собой и взял.
Понятно, что ополченцы, подражая профессиональным воинам, пытались орать «Слава!», однако гораздо чаще звучали вопли боли и ужаса; понятно, что подобно дружинникам, ополченцы пытались построить шельдваллы — но, не обладая истинной дисциплиной, сами же эти шельдваллы и разрушали, зачастую без всякого участия врага. Бой отрядов превращался во множество поединков, где сражались не только один на один, но и один против нескольких, и группы против групп. Побеждали в таких схватках не самые умелые, а самые везучие — разящая сталь могла ударить с нескольких направлений сразу, и отразить все удары было просто невозможно. В этом хаосе выжить — и не только выжить, но и сражаться — могли лишь те, для кого война была делом обычным; сейчас на всём поле перед холмом такими людьми были лишь Атмар и десяток его ближних дружинников, набранных не из рафаров, а из лично преданных Атмару марегов. Все они сражались верхом, что давало им довольно серьезное преимущество.
Ополченцы дрались с ожесточением — рафары мстили за унижения, пережитые от марегов, мареги мстили за предательство рафаров; и те, и другие претендовали на добычу — рафары хотели вернуть то, что отняли мареги, мареги же жаждали возможности разграбить Сарпесхусен или хотя бы обобрать трупы павших врагов. Пусть ополченцам было далеко до истинной боевой ярости, в которую умели нырять с головой дружинники, но на боевую же злость они были вполне способны.
Волчий вой сперва не был различим в общей какофонии битвы — слишком шумно среди сражения, чтобы услышать довольно далекий звук, искажаемый густотой леса. Однако те воины, что хотя бы мельком смотрели на лес, подступавший с обеих сторон к полю боя, могли заметить мелькание за ближайшими деревьями и кустами серых нечетких силуэтов.
Силуэты эти внезапно стали четкими. И пугающими, а точнее — вселяющими ужас.
По меньшей мере полсотни волколаков — с человеческими туловищами, переходящими в вольчи головы — вышли из леса на правом фланге марегского ополчения. Не так страшны были их мечи, копья и щиты в покрытых жесткой густой шерстью руках, как их неестественный — и даже противоестественный — вид; не такой ужас внушало их число, как жуткий рев, вой и оскалы.
В переднем ряду шла сама Харр — без щита, с хорошо известным Хродиру двуручным клинком; ульфрикса уже перекинулась в боевую форму, и ее волчьи глаза горели гнилостно-зеленым светом.
Природа человеческого страха такова, что более всего пугают те вещи, которые на первый взгляд кажутся знакомыми — но при ближайшем рассмотрении оказываются чем-то иным. Не клыками страшен оборотень — а своей схожестью с человеком, при том, что человеком он как раз и не является. Конечно, все таветы знали о существовании волколаков — но одно дело знать, а другое — увидеть воочию; одно дело — страшные истории у ночного костра, а другое — полсотни оживших кошмаров во плоти.
Волчий отряд перешел на