Пятнадцатое. Апатия, или Уничтожение себя и других
Маркиз де Сад писал вовсе не о том, что творилось у него в голой голове.
Нет, это его голая голова вдруг наполнилась окружающим миром: он, как белая кость, как рыцарь, как гостеприимный хозяин, как истинный аристократ, пригласил в свою голую башку мир, в котором ему пришлось родиться и жить, — и охуел.
Это был мир абсолютного беспредела и омерзительного насилия, прикрывающийся лживыми моральными нормами и подлыми наставлениями.
И де Сад, оборзев от всего этого, срезал и швырнул самолично отрубленную голову в толпу, в гущу людей, во Францию, в Европу, во всю эту мировую катавасию, чтобы нанести ей смертельный удар.
Ух!
То же самое, кстати, касается и Арто: не он, конечно, сошёл с ума, но мир вокруг него, а Арто это просто диагностировал — не как психиатр, а как шаман и шарлатан, как гений и тронутый (богами), как духовидец и дадаист.
«Ван Гог, самоубитый обществом» — это не опус, не слова, а беззубая, надорванная, истощённая башка Арто, шваркнутая в читателей, чтобы показать им, дуракам: концентрационный лагерь вовсе не инновация нациков, а всё окружающее.
Ебать тебя, Париж, ебать тебя, доктор Фердьер, ебать тебя, Родез, ебать тебя, Иври-сюр-Сен, ебать тебя, Господин Бог.
Но вернёмся к де Саду, мать его.
Как известно, едва ли не центральным концептом его универсума является концепт апатии.
Апатия — психосоматическая самодисциплина, философская практика, благодаря которой страстный, направленный вовне, агрессивный импульс либертена должен оставаться на высочайшем уровне, чтобы воспрепятствовать возвращению морального сознания.
Yes!
Клоссовски говорит: «Практика апатии, предложенная де Садом, предполагает, что так называемая „душа", „сознание", „чувствительность", „сердце" являются всего лишь разными структурами единой концентрации импульсивных сил. Эти силы могут запустить в действие либо инструмент устрашения либертена под воздействием институционального мира, либо инструмент подрыва и восстания институций под напором внутренних сил».
Ops!
Таким образом, жизнь каждого «Я» определяется игрой двух типов давления: одно давление исходит из внешнего мира и направлено внутрь индивидуума, а другое истекает из индивидуума и направлено во внешний мир.
Иными словами: либо институциональные нормы разрушают (слабые) внутренние импульсы твари и формируют общественного субъекта с его моральным сознанием, либо (мощные) подспудные импульсы твари подрывают и сметают институциональные барьеры и ограждения.
Si!
Во втором случае речь идёт о неуправляемом теле-без-органов (тело либертена, восставшего, охуевшего, тело де Сада и Арто), а в первом случае — о теле прирученной особи (гражданина, обывателя, подданного, какого-нибудь Фадеева или Пелевина).
Апатия нужна для полной сосредоточенности на подрыве и восстании.
Ну и вот.
В свете этих наблюдений и выводов Пьера я констатирую: моё тело-без-органов поругано.
Но я ещё готов на прорыв.
Жив курилка, сукин сын.
Когда-то мои импульсы вышвыривали меня по ту сторону общества с его лживыми законами и нормами.
Я буквально и демонстративно срал на всё.
И, глумясь, убегал из страны в страну, чтоб меня не схватили и не посадили в клеть, в кутузку, в казённое помещение.
В те времена мои импульсы и фантазии вырывались наружу и затопляли мир, как малафья моего сына Евгения на пресловутом острове Хвар.
Однако давление культурных институций и их уполномоченных (книгоиздательств и музеев, асфальтированных дорог и языковых условностей, квартир и прохожих, эстетических дискурсов и газетных новостей, случайных знакомых и авторитетных дядь), с которыми я то и дело сталкивался, привело к усталости от бегств и безденежности, изнеможению от вечных тревог и перенапрягу от потуг окончательного освобождения.
Мразь!
Но разве маркиз де Сад не был посажен на цепь в лечебнице Шерантон и разве тело-без-органов Арто не было разорвано псами-психиатрами?
Дрянь!
И всё-таки я знаю одно: Я НЕ ВАШ, СВОЛОЧИ.
А все Толики Осмоловские, все Джулианы Шнабели, все Викторы Ерофеевы, Салманы Рушди и Эдуарды Лимоновы — просто-напросто умзда, а не художники.
Умзда — понимаете?
А почему?
Потому что, как пишет Пьер, существует лишь одно из двух: либо сообщничество тварей посредством обмена тел, либо всеобщее проституирование посредством денежных знаков, твою мать.
Современные культурные деятели выбрали второе, бля.
А я — первое, эхма.
Шутки в сторону, дураки.
Я не ваш.
Я не тут.
И не там.
Меня вообще нигде нет.
Зато я помню про апатию.
Апатия — это когда ты видишь только одно: совокупление богов внутри тебя, несуществующего.
Ха-ха-ха!
Вот за это я и готов глотать не только твои нектар и амброзию, не только твою драгоценную малафью, но и твои сладкие ссаки, дорогой Клоссовски, мой сутенёр!
Шестнадцатое. Как писать?
И тут встаёт вопрос: как перверт может записывать свой опыт перверсии, если язык, на котором он пишет, — человеческий слишком человеческий — и смердит?
Перверт — выблядок человечества, он не хочет, да и не может пользоваться языком, как все прочие.
Язык и коммуникация зиждутся на общих смыслах, словах и значениях, но перверт не способен на нормативную коммуникацию и не разделяет смыслы стадного общества.
По мысли Клоссовски, упорное стремление де Сада записывать монструозность перверсии на общедоступном наречии — парадокс и апория.
Говорящий перверт разрушает сингулярность своей перверсии, вступая в языковое общение.
И что тогда?
А то: точно также как садовский либертен должен опять и опять повторять свои импульсивные, трансгрессивные действия, так и сам писака-маркиз вынужден безостановочно записывать перверсии, чтобы снова и снова воспроизводить трансгрессивную силу саморазвоплощения.
Амок, амок!
Клоссовски говорит, что слова де Сада представляют собой эхо стука в дверь языка, твою мать.
Этот яростный стук производит своей головой и всем своим телом пишущий монстр.
Бац, бац!
«Логически структурированный язык, с помощью которого де Сад выражает себя, становится для него такой же зоной ярости и возмущения, как и зоной нормативности», — утверждает Пьер.
Сочинительство, стремящееся зафиксировать невыразимое, перерастает в восстание против машинерии языковой фабрики.
Творения маркиза написаны на рациональном, даже рассудочном языке, но голос де Сада, звучащий по ту сторону этого языка, требует невозможного: уничтожения языка во имя сингулярной монструозной перверсии.
Ебать тебя в жопу, род человеческий.
Бац, бац!
Ну что ж...
Я тоже ненавижу язык, ставший инструментом тошных толмачей и писком смехачей-прихлебателей, превратившийся в трёп профессиональных лжецов, переходящий в лай вожаков и лапшу мудаков, в лепет стерв и трындение ловчил, в жужжалово медиа, в гундёж мамаш и папаш, в трындец торговцев и суесловие попов.
Языку — кирдык!
Поэтому я, как воробей или сверчок, никакой не писатель и даже