Я, дамы и господа, — эхоист, то бишь отзвук того самого стука в дверь языка, который производили своими головами и яйцами де Сад, Арто, ещё кто-то и, например, Превель.
Я слушал их стуки и звуки, я ловил их эхо-хо-хо, я пропускал его через свои кишки и выпускал сквозь задний проход или ноздрю.
Я рыгал этим эхом — и бздел.
На вопрос: «Как писать?» — я отвечаю: слюной, серой из ушей, соплями и паховой волоснёй.
Для меня, дурака, Кручёных — лучший русский поэт.
Он — это я в моменте надругательства-насмехательства над собой.
Он — душка-перверт.
Малютка-урод, живчик-монстр, каракатица-чмо.
Хитрая юркая вошь, сосавшая труп русского языка.
Он раньше всех догнал, что автор, будь то Пушкин, Достоевский, Карамзин, Лесков, Мандельштам, Хлебников или Блок, — обязательно профессиональный бздун.
Следовательно, автору надо сказать: «Песет дыр бул щыл».
И повторять это на разные лады, пока автору не наступят кранты.
Бац,бац!
Одного Кручёныха в компании с Терентьевым и Фуко не хватило, чтобы закопать авторскую кодлу в навозном веществе.
Поэтому приходится пукать и мне.
— Пффффф!
Что же касается Клоссовски, то он показал, что речь де Сада — это дрожь, сотрясение, подёргивание и толчки, производимые снаружи языка, чтобы язык наконец открыл свою дверь.
Бац, бац!
Но язык так и не открыл.
Де Саду пришлось вышибать эту дверь — опять и опять.
Хрясь!
Хрясь!
И что он увидел, вышибив дверь?
Догадайся сам, дундук!
Тут комментарии, как говорится, не нужны.
Тот, кто стоит снаружи языка — вовне, на ветру, под снегом и дождём, комментариями пренебрегает, как де Сад пренебрегал в Бастилии ихней острожной жратвой.
Он хотел особую — самую вкусную и изысканную еду.
Он был аристократ.
Он и одежду требовал самую дорогую и щёгольскую, даром что сидел в тюрьме.
Клоссовски тоже любил хорошую обувь и бельё.
Что до нас, то Барбара суть моя правая туфля, а я её левая туфля — и нам нужны хорошие подмётки, чтоб быстрее те-кать.
Также и Пьер.
Он не был ни членом, ни звеном, ни вертлюгом человеческой стаи, а прыгучей сингулярностью — и сбежал ото всех.
Прыг-прыг-прыг.
Дрыг-дрыг-дрыг.
На пару с Дениз.
Вверх-вниз, вверх-вниз.
И за это я уважаю его втройне и говорю: «Обригадо, мой дорогой сутенёр, да-да-да!»
Семнадцатое. Закон гостеприимства, ха
Каково же было моё блаженное изумление, когда я узнал, что в центре всех художественных творений Пьера — рисунков, романов и повестей — стоят две неизменные фигуры: зрелая женщина и подросток-мальчуган.
Почему это поразило меня?
А потому, что я сам недоросль — и обожаю слегка потасканных жён.
Как сказал Жак Месрин: «Я стал жуликом, как другие становятся докторами, — по призванию».
А я по призванию чурбан, грезящий о Вавилонской фройляйн, о леди Годиве-сожительнице, о Мадонне-горгоне, о Венере-затейнице, о мадам-где-то-там.
И именно такую женщину — самку богочеловеческую, паву, шкоду, монахиню и монархиню — подарил мне сутенёр Пьер.
В «Законах гостеприимства» Роберта — жена Октава-теолога — достославная матрона с благочинно прикрытыми бёдрами.
И одновременно источник неутолимой похоти.
А Октав — перверт, монстр и реликт.
Самое неодолимое его желание, главный жизненный импульс — отдать Роберту своим гостям, чтобы они её сосали, лизали, кусали, мяли, разымали и трогали.
Ха-ха-ха-ха!
Чем незнакомее гость, тем сильнее позыв Октава вручить жену пришлецу.
Вот в каких словах Клоссовски рисует эту святую блажь: «Хозяин дома желает установить с приглашённым им в дом незнакомцем не случайную, а сущностную связь. Изначально эти двое не больше, чем изолированные элементы, и коммуникация между ними случайна: он, который верит, что находится далеко от дома в доме кого-то, кто полагает, что он у себя дома, — он, пришелец, приносит в этот дом только случайности своей натуры — случайности, которые и делают его незнакомцем в глазах того, кто принимает его со всем тем, что делает его лишь случайным хозяином дома».
Атас!
Октав стремится превозмочь эти случайности, даруя своему гостю Роберту-чудесницу с её сногсшибательными ногами, плечами, шеей и лодыжками.
Но вот что замечательно: Октав хочет отдать жену не для того, чтобы от неё избавиться, а чтобы овладеть ей с максимальной силою — абсолютно, неограниченно.
Невероятно, но факт.
Тут в игру вступают два базовых мотива Клоссовски — фантазм, заключённый в самом имени Роберта, и трансгрессия, воплощённая в дарении Роберты приблудшим гостям.
Думаю, здесь уместно вспомнить некоторые экономические теории, основанные на превосходстве дара над прочими товарообменными операциями.
Разумеется, в голову приходит Батай, прочитавший Марселя Мосса и заключивший, что циркуляция изделий в форме даров (потлач) создаёт систему обмена, предшествующую и превосходящую экономику, основанную на идентичностях и эквивалентных значениях.
Но я ведь подросток и дурак — зачем мне впутываться в учёные интерпретации?
Я просто хочу спросить: а почему все люди не поступают, как Октав?
Это ведь чистое наслаждение!
Я вот, например, подарил Барбару своему сыну Евгению — и кайфовал!
А ещё когда-то в советской древности я отделался от квартиры, от книг, от мебели, от своих родителей — и стал вы-людью.
Это было так захватывающе!
Да, я — вылюдь, а вы — кто?
Люд?
Так почему же израильский люд не подарит свои земли палестинским беженцам и не разбредётся по миру, как Вечный жид, Элиас Канетти и Вальтер Беньямин?
Был же на свете Алексий, человек Божий, родившийся в богатой и знатной семье, но раздавший своё имение голышам и бродивший босиком по холодной и жгучей земле, чтоб умереть никем.
Он был рад упасть в руки Господа, как древесный плод.
Так почему же русский люд не отдаст Сибирь медведям и народу холикачук?
А?
Русские испытали бы громадное облегчение.
Нет?
Я уверен: Чехов, например, отдал бы Сахалин ирокезам не задумываясь.
А Шаламов — Колыму.
Шимпанзе.
А Лесков?
Отдал бы он Орёл народу чокто?
Или Достоевский, автор «Братьев Карамазовых»?
Подарил бы он Петербург скворцам?
Толстой мечтал всё своё раздать, но не успел.
А Набоков вручил русский язык Улитину.
Как пишет Пьер в эссе «Живой монетой», своём великом творении: «Тот, кто даёт нечто, не получая ничего взамен, всякий раз овладевает персоной того, кто получает дар, ничего не давая взамен; в результате он полностью отдаётся тем силам, которые лишь возрастают, а не уменьшаются благодаря дару, данному без того, чтобы получить нечто