А что?
Просто не от мира сего.
Он выпрыгивает из истории — в фантазм, в симулякр.
Он производил не картины, а их подобия!
Он — колдун!
Можно, конечно, перечислить нескольких обсессивных визионеров, его современников: Джорджо де Кирико, Хаим Сутин, Павел Филонов, Пит Мондриан, Фрэнсис Бэкон, Том оф Финлянд, Сергей Калмыков...
Их всех обуревало внутреннее видение и вйдение, основанное на перверсивном вожделении.
Некоторые из них, подобно Клоссовски, теоретизировали.
Некоторые занимались литературным сочинительством.
Бруно Шульц, например, тоже был одержим фантазмом как в своих писаниях, так и в рисовании — и это тоже была сладострастная грёза-женщина-небоподземножительница.
Но героиня Шульца — госпожа-владычица, пава-домина, панна-властительница — страшна в своём праотеческом лю-боначалии.
Атас!
Возможно, Шульц ближе всего к Клоссовски, но он принял на себя жертвенную роль.
Он слушал хохот богов, но они смеялись над ним.
А Клоссовски смеялся богам в унисон.
И вот ещё: для Клоссовски существовало кардинальное различие между его словесными опытами и рисунками.
Он настаивал на том, что его изобразительное творчество лежит за пределами языковой практики.
Он понимал свои картины как жест немотствования.
С другой стороны, рисование Клоссовски неразрывно связано с его теологическими штудиями.
Однажды он написал: «Любое произведение искусства принадлежит порядку открытия сущности и её созерцания; и каждый раз здесь имеет место симулякр, то есть сокрытие сущности».
И ещё: «Для меня образ означает силу, мощь».
Природа этой мощи — импульсивно-демоническая.
Патологическая обсессия — вот сегодняшнее (уродливое и тупое) именование демонического соблазнения.
А раньше было: ГЕРМЕС ТРИСМЕГИСТ.
Картина, творимая при содействии демонов, должна захватывать тело и душу не только художника, но и зрителя.
Демонические силы циркулируют в цепочке «художник-симулякр-зритель», преображая все части этой троицы.
Симулякр и его созерцание вызывает к жизни неподконтрольные сотрясения, способные привести как к освобождению, так и к гибели созерцателя.
Клоссовски — художник-мыслитель, художник-эрудит — дорожит своей живой памятью о магии — древнейшем источнике творчества.
Одержимость для него не болезнь (как для психоанализа), а духовный акт: «Душа всегда захвачена теми или иными силами, благими или пагубными. Души больны не тогда, когда они обитаемы, а когда опустошены и брошены. Болезнь современности заключается в том, что души пусты и страдают от этого».
Однако демоническая наполненность души — риск, ибо здесь в игру вступают силы, противные обществу и его ограничениям.
Орфей, Орфей!
В одном из интервью Клоссовски твёрдо отделяет своё искусство от творчества своего брата Бальтюса: «Мы давно не собеседники. Наши пути разошлись в разные стороны. Что может быть нормальнее, чем художник, заглядывающийся на юных девушек? Другое дело — эмоция, овладевшая Сократом, когда он увидел юношу Хармида: EROS PAIDIKOS, неотделимый от того времени; демон, о котором Гёте сказал, что он также древен, как само человечество».
Eros paidikos: педерастия, иначе говоря.
Как писал де Сад: «Ягодицы были белые, крепкие и нежные, задний проход восхитительно чистый, изысканный и маленький, от него исходил тонкий аромат шиповника».
Другими словами: пылающий анус Бафомета-соблазнителя!
Круг замыкается: обсессивная перверсия оказывается самым могучим демоном.
Это демон божественного хохота — демон асоциальности.
Снова де Сад: «Основной принцип моей философии — презрение к общественному мнению. Ты представить себе не можешь, до какой степени мне наплевать на то, что обо мне говорят. В самом деле, каким образом речи невежд могут повлиять на наше счастие?»
Счастие — в непослушании.
В гистрионовском ослушании.
В хохоте.
Картины Клоссовски — созерцательно-пародийный театр перверсивного наслаждения, обращённый не к массовой аудитории, не к сегодняшней запуганной и затюканной публике, а к одинокому очарованному зрителю-страннику: его уход из репрессивного социума в реальность неподконтрольного желания.
Ничто не может быть дальше от истины, чем заявления об аморальности или развращённости такого художества.
Ровно наоборот: оно спасает этос воображения, приобщая его к тайне фантазматической материальности.
Искусство Клоссовски — этическое в самом подлинном смысле слова: оно орфическое.
Мистериальное.
Оргиастическое.
Безмолвное.
Танцующее.
Уводящее.
Окрыляющее.
ЧЕРЕЗ АНУС ДЕМОНА — К ЗВЁЗДАМ: вот его девиз.
И никакого очковтирательства.
Именно поэтому я и склоняюсь перед тобой, мой сутенёр.
Двадцать второе. Иконописец-еретик
В трактате «Иконостас» отец Павел Флоренский говорит: «Онтологическая противоположность видений тех и других — видений от скудости и видений от полноты — может быть, лучше всего характеризуется противоположением слов „личина" и „лик". Но есть ещё слово „лицо"».
Да!
В рисованных симулякрах Клоссовски лицо, личина и лик вступают в танцевальные отношения.
Как сказал Ницше: «День, проведённый без танца, — проваленный день».
Ха!
Клоссовски — иконописец духовных кадрилей и менуэтов, мазурок и болеро, фанданго и ча-ча-ча — или, в двух словах, некоего потустороннего танца, в котором демоны и ангелы пляшут друг с другом так, как будто они одновременно в лу-панарии, храме и хвойной роще Аркадии.
Флоренский называет икону «свидетельством о горнем мире», но иконы Клоссовски свидетельствуют ещё и о невозможности проникновения в горний мир из горнила страстей.
То там, то тут — и там, и тут!
Это танцы Вечного Возвращения, то есть такого сновидения, в котором скудость видения и его полнота играют друг с другом в поддавки.
Для Флоренского икона «всегда или больше себя самоё, когда она — небесное видение, или меньше, если она некоторому сознанию не открывает мира сверхчувственного и не может быть называема иначе как расписанной доской».
Но ведь это, согласно Клоссовски, и есть симулякр: сверхчувственное и доска — зараз!
Иконность его рисунков нарушается перверсивным юмором.
Ну и яростью, разумеется.
Юмор — это и есть ярость, выраженная в гоготе и ржании.
У Клоссовски ярость переходит в смех, а затем в созерцание.
Христианская икона не знает ярости, как не знает смеха и хохота, но Клоссовски — гистрион, и его боги без смеха мертвы.
ГЫ-ГУ-ГО!
Хо-ха-хе-ху!
Этот смех близок безумию и этим схож со смехом Арто: «Яблоко покатилось прочь, увидев, как девственница срёт».
Или: «Участники главной мизансцены находятся не в свете прожекторов, а в пизде, то есть им отказано в высшем сиянии, но отнюдь не отказано в жевании».
Этот юмор не обязательно смешон.
Как бы не так.
Но божественный смех и не должен быть смешным.
Зато он должен вселять в души смертных террор и священный испуг.
Иконы Клоссовски не повергают в умиление и не возносят в небеса.
А как тогда?
Иногда они вызывают тупое недоумение, а иногда — сумасшедший смех.
А ещё перед ними можно танцевать, как это случалось с хлыстами и другими сектантами.
1959
Пляши,