Клоссовски пошёл дальше Флоренского в своём понимании духовности.
И иконности.
Он понял, что ангелы неразлучны с демонами, а боги умирают и воскресают не от оплакивания, а от хохота.
О-ха-ху-ох!
Вот это он и изображал — иконописец-еретик.
И за это я в миллионный раз воплю: «Thank you very much, драгоценный мой сутенёр!»
Двадцать третье. Ритуал
Моё последнее свидание с работами Клоссовски произошло в Лозанне, в маленьком музейчике фотографии, года три назад.
В том особняке была белая комнатка, в ней на столе лежал внушительный короб, а в коробе — большие листы.
Ах!
Это были фотоиллюстрации, выполненные Клоссовски в соавторстве с Пьером Зукка для книги «Живой монетой», выпущенной в 1970 году крошечным парижским издательством, специализировавшимся на порнокомиксах.
Перелистывать эти волшебные изображения можно было только надев белые перчатки, лежавшие рядом с коробом.
Я опять охуел.
На фотографиях была запечатлена божественная Дениз в разных зазорных позах и положениях: то на полу в развороченном неглиже, то связанная по рукам и ногам и глядящая на себя в трюмо, то раздеваемая каким-то похотливым молодчиком, то висящая на гимнастическом козле с выставленными наружу ягодицами, то распростёртая на кровати в крайне неловкой позиции, то всунутая в стенной шкаф, то застигнутая врасплох некими хамоватыми юношами... ну и так далее и тому подобное.
Словом: порнология.
Крайняя двусмысленность.
Вернее, тысячесмыслие.
Это были сладострастные игры и ритуалы, беззаконные и соблазнительные, зафиксированные в виде фотосимулякров, твою мать.
Ох!
Я вспомнил тайные сообщества, в которых Клоссовски участвовал вместе с Батаем и Роже Кайуа на излёте 1930-х: «Контратака» и «Ацефал».
Там у них совершались сакрально-профанные, смехотворнокультовые, ритуальные действия: сжигание серы под деревом, поражённым молнией, поедание рубленой конины, вымоченной в коньяке, жертвоприношение самки гиббона (об этом ходили мифические россказни), чествование казни Людовика XVI на площади Согласия — и даже, в случае Батая, игра в русскую рулетку, чёрт побери.
Короче, у меня от этих фотографий случился столбняк.
И стояк.
Я тоже решил поритуалить на пару с Барбарой.
И привязывал её голышом к табурету, а потом зарывался лицом в её зад, обливал её чресла портвейном, а затем облизывал, натирал ей живот пармезаном и предавался похоти.
Ну и так далее.
Я ведь подражатель — как святой Франциск.
Только он не был чмом, а я чмо.
Джорджо Агамбен передаёт со слов Клоссовски, что Вальтер Беньямин увидел в ритуалах группы «Ацефал» протофашистские тенденции.
Но Батай настаивал, что их подпольные действия противостоят нацистским государственным церемониям и являются трансгрессивными ритуалами очищения от социальной мерзости.
В первом выпуске журнала «Ацефал» Клоссовски, Батай и Жорж Амброзино провозгласили свою приверженность ритуалу самопожертвования: «Мы — яростно верующие, но само наше существование стало проклятием в адрес всего существующего, и наше внутреннее убеждение требует, чтобы мы отстаивали свои верования до конца. То, что мы сейчас объявляем, является войной».
Фотоиллюстрация к книге Пьера Клоссовски «Живой монетой». Пьер Клоссовски и Пьер Зукка. 1970
Ритуальная трансгрессия — танцевальный выход за пределы языка в поисках божественного.
Тут легко заблудиться — в этой пропасти.
Легко упасть.
Всюду, всюду фашизм.
Вовне и внутри.
Но Клоссовски его избежал.
Вместе с Дениз.
Виват, виват!
Я верю тебе и жму твою руку, мой сутенёр.
Двадцать четвёртое. Совесть, о Господи
Ольга Седакова замечательно толкует слово «совесть» как «со-весть».
Понимаешь, ишак?
Получается, что совесть — это весть моего самого главного, самого интимного, самого скрытного демона, который очень тихим голосом доносит до меня, убогого, правду о том, что я живу не для себя.
А для чего?
А?
Для созерцания лика Божьего, для смиренного лицезрения, для предстояния, хо-ха.
Или нет?
У?
И я тут болтаю глупости?
Ась?
Но Клоссовски говорит: ДА.
Не глупости.
Ибо сказано: «Дети мои! Не будьте небрежливы, ибо вас избрал Господь предстоять лицу Его, служить Ему и быть у Него служителями и возжигателями курений в радости».
Вот.
И ещё: «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное; итак, кто умалится, как дитя, тот и больше в Царстве Небесном».
Да.
Пьер, словно демон (а он демон и есть), говорит мне это своим самым тихим голосом через все хитросплетения своего философствования.
Перед своим последним молчанием.
Значит, ты, Пьер, и правда святой?
ДА.
SI.
Oui!
В его размышлениях об импульсах, силах и демонах, о симулякрах и Ницше, о маркизе де Саде, Гермесе Трисмегисте и живой монете нет ничего — ну просто ни капельки — развращающего или издевательского.
Есть лишь одно: улыбчивое научение мудрости.
Он не проповедует перверсию или, там, патологию.
Он говорит, что патологично общество, в котором мы живём.
Увы.
И надо из него уйти.
Йя!
Прямо сейчас.
Йы!
А куда?
К своей Незнакомке, к Дениз.
Куда же ещё?
Понимаешь, осёл?
Это не эскапизм.
Отнюдь.
Вовсе нет.
И никаких «но».
Это — наивысшее понимание.
Именно за него я и люблю тебя, мой сутенёр.
За твою совестливую весть.
Эпилог. Клоссовски против роботов
Слово «революция» не пустой звук во Франции.
Француз, если он не дурак и не лавочник, понимает, что революция есть радикальный разрыв, отмена, ликвидация, начало и выявление истины — во всех сферах существования.
Такой революции никогда и нигде ещё не было.
Революция есть Абсолют или ничто, как говорил маркиз де Сад.
Революция — это схождение Солнца на планету Земля, как говорил Арто.
Революция — это ярость понимания, как сказал Батай.
Не существует бархатных, шёлковых, атласных или вышитых революций.
Не существует и плановых революций, как существует плановая экономика.
Настоящая революция приходит как ураган и разносит всю существующую Систему — во всех её частях, частичках, участках и участочках.
В противном случае — это не революция, а фикция.
Если кому-то мерещится, что Система может перестроить себя или реформироваться вместо того, чтобы следовать фатальным курсом своей эволюции к тотальной диктатуре Денег, Расы, Класса и Нации, то дело швах: мы имеем дело с дураком или лавочником.
Система не изменит свой курс, потому что она давно не эволюционирует, но реорганизуется, чтобы преодолеть очередной кризис и выжить, укрепиться, захватить новые рубежи и окраины.
Отнюдь не претендуя на решение своих проблем — они не могут быть решены никакими способами, — Система всё чаще действует силовыми (полицейскими и военными) методами, ежесекундно навязывая себя