Система одинаково брутальна и безжалостна в так называемых демократиях и авторитарных обществах — как в Нью-Йорке, так и в Москве, как в Стамбуле, так и в Гаване, как в Рияде, так и в Токио.
Если разные участки Системы не идут рука об рука — а они далеки от этого, — они, тем не менее, преследуют один умысел: любой ценой сохранить и оптимизировать то главное, что даёт им власть, — богатство и влияние.
В этом смысле Россия не отличается от Саудовской Аравии, а Китай от США.
Говоря коротко: все элементы мировой Системы, претендующие на разные идеологии, сейчас объединены одним довлеющим фактором — Технологией.
Технология имеет разные формы и функции, но единую суть и намерение: окончательное уничтожение неподконтрольной, вольной, бескорыстной фантазии.
Технология — контролирование масс и индивидуумов посредством производства товаров и информации.
Мир, построенный на Технологии, потерян для Свободы и Воображения.
Как говорит Клоссовски в книге «Бафомет»: «Миллионы „я“, которых ты подавляешь в себе, мертвы и миллионы раз воскрешены в тебе, в неведении о чём пребывает твоё единственное ,,я“».
1974
Ух.
Это неведение — вместе с единственным «я» — поддерживается владычеством Технологии.
Поэтому Технология должна быть порушена.
С этого и начнется грядущая революция.
Именно это и доказал своим творчеством Пьер Клоссовски, мой сутенёр.
ВСЁ.
Клоссовски и другие духи.
Беседа редактора издательства «Асебия» Дениса Куренова с Александром Бренером
Почему Клоссовски? И почему именно сейчас? Клоссовски — это та самая соломинка поэзии, за которую ещё есть возможность ухватиться и спастись?
Всё началось с того, что я увидел Клоссовски во сне. Это случилось несколько месяцев назад. Вообще я редко запоминаю свои сны, но этот сон врезался в память, как какой-нибудь пронзительный фильм или, точнее, фрагмент фильма. В этом сне я находился в пустой полутёмной комнате, и там на кровати лежал Клоссовски. Я его сразу узнал, потому что незадолго до этого в очередной раз пересмотрел фильм Брессона «Наудачу, Бальтазар», где играет Клоссовски. И вот теперь, после брессоновского фильма, я увидел Клоссовски во сне, и в этом сне я смотрел на спящего Клоссовски, но вдруг понял, что он вовсе не спит, а смотрит на меня и говорит: «Мы в лесу, месье Бренер. И в этом лесу я вижу только людей, а не деревья. Люди заняли место деревьев — вот какой это страшный лес. И эти люди мне угрожают, отчего мне и тревожно, и жутко. Я боюсь этих людей и не знаю, как выбраться из их леса. Но в отдалении я вижу маленькую группу других людей, отдельных. И среди них вы, месье Бренер. И я чувствую, что вы — мои друзья, хотя вас совсем немного. А ещё вы очень, очень далеко от меня и вряд ли сможете мне помочь. Вас оттеснили от меня угрожающие люди, и вам до меня не добраться. А угрожающие всё ближе подступают — и угрожают, угрожают...»
Так во сне говорил Клоссовски, лежащий на постели, а потом он протянул мне руку. И я, стоявший совсем рядом с его кроватью, пытался дотянуться до этой руки, но мне что-то мешало. Какая-то неведомая враждебная сила. Я тянулся, тянулся, но тщетно. А потом я проснулся.
Так что вы совершенно правы: Клоссовски — это та самая соломинка поэзии, за которую я бы хотел ухватиться. Но не знаю, смогу л и. И не знаю, спасёт ли меня это. Но одно я твёрдо знаю: Клоссовски сейчас совершенно необходим, потому что он учит самому главному в нынешних позорных обстоятельствах: тому, как выйти из толпы и стать чем-то иным, а не частью всепожирающей человеческой стаи. То есть он говорит, что ни в коем случае нельзя оставаться таким, как ты есть. Нужно подвергнуть себя декомпозиции, держа эту декомпозицию в своих руках. Это сложно, но без этого ничего не будет. В двух словах поэтическую задачу можно сформулировать так: нужна ярость, которая вышвырнет тебя за пределы поганого человеческого мира — всей этой цивилизации, всей этой системы. А потом, вслед за яростью, может прийти что-то другое: становление или созерцание, смех или детство, трагедия или буффонада. Но без ярости, толкающей к уходу, ничего не будет.
Среди страстных борцов против позора и нищеты человеческого общества особо выделялся маркиз де Сад, которому Клоссовски посвятил книгу. В её заглавии он называет узника Шарантона «своим ближним». Расскажи об этой близости. Их ведь объединяет не только та самая ярость, но и стремление к декомпозиции, ведь де Сад называл человека «распадающейся страстью».
Де Сад — одно из главных имён в именослове Клоссовски. Для него это имя многозначно: имя-вызов, имя-концепт и имя-анализ, то есть целый набор сложных высказываний и смыслов. Ну а для меня это прежде всего имя-оберег, которое я повторяю, как недоросль-имяславец. Перед сном я люблю шептать «маркиз де Сад» вместе с именем «Пьер Клоссовски» и другими любимыми именами — как своего рода заклинание, на секунду воскрешающее божественного маркиза и напоминающее мне, что были на свете неуправляемые люди, у которых я должен взять хотя бы частичку их неуправляемой отваги. Маркиз де Сад — это тот, кто хочет сделать мне немыслимый подарок— и я не настолько глуп, чтобы от этого подарка отказаться!
Ну а для Клоссовски де Сад — это прежде всего радикальный мыслитель антинормы, то есть тот, кто увидел и сформулировал новые возможности жизни и коммуникации между незаприходованными человеческими существами. Согласно Клоссовски, главная гипотеза де Сада состоит в том, что есть только одна подлинная форма универсального общения: прямой обмен тел посредством тайного языка телесных знаков. Иными словами: страстные отношения тварей по ту сторону институционального контроля. Однако в существующем обществе тайный язык тел заменён системой экономических и языковых репрессий. Вместо свободного обмена тел восторжествовал товарно-денежный обмен, деспотия валюты. Но именно деньги, по логике де Сада, и указывают на скрытое присутствие и непреложность обмена тел, хотя бенефициарами этого обмена в нашем мире становятся не тела, а институции и государства. Они являются источником тотального проституирования человеческого рода. Де Сад видел задачу всех свободомыслящих людей в создании тайных сообществ, где опытным путём будет решаться дилемма: либо мы выбираем общение через обмен тел, либо проституцию под знаком денег.
Тайное общество «Ацефал», в