– О-о-о… Сейчас посижу на свежем воздухе и снова пойду спать… У меня очень хорошая кровать и целых три подушки.
– А где вы спите? – спросил я.
– Да тут рядом. В отеле. Забыл его название. У меня там три комнаты, заставленные какими-то красными и белыми цветами. Они очень сильно пахнут. Возможно, из-за них я и сплю всё время. Этот цветочный запах ввергает меня в дрёму.
В подтверждение своих слов Джек опять зевнул во всю глотку.
Я не знал, что сказать, и смотрел на чаек, на озеро, на прогулочный кораблик, но ничего не видел.
– Я сплю в основном днём, а посреди ночи просыпаюсь, – говорил Джек, ухмыляясь. – И вместе со мной просыпается мой волчий аппетит, так что меня подмывает пойти в какой-нибудь ресторан и съесть здоровенную телячью отбивную или баранью котлету. Но они здесь закрывают на ночь все рестораны. Поэтому мне пришло в голову купить их хвалёного швейцарского сыра, я его ем с ветчиной и хреном. А пью только арманьяк – последнее время я к нему пристрастился. Пью его как рыба. И смотрю по телевизору их порно, оно у них неплохое. А к утру засыпаю, как младенец.
Мимо прошли две девицы в идентичных меховых шубках; они не могли оторвать глаз от Джека Николсона, сидевшего рядом со мной на скамейке.
– И долго вы пробудете в Цюрихе? – спросил я.
– I don’t know, – ответил Джек Николсон, потирая руки в перчатках.
Он помолчал и добавил:
– Я плавал в озере этой ночью.
Стоял конец декабря: сезон, когда в Цюрихском озере плавают только лебеди, утки и люди-моржи – закалённые атлеты.
Джеку Николсону было за восемьдесят и выглядел он не очень спортивно.
– Было холодно? – спросил я.
– И да, и нет, – сказал Джек и посмотрел на меня поверх тёмных очков пристальным взглядом.
– Вы плавали в специальном костюме или просто в плавках?
– Я плавал нагишом, абсолютно голый. Кстати, это был мой первый заплыв за долгое время. Уже двадцать лет я и пальцем не трогал воду. Но это озеро меня прельстило. Я переплыл его – туда и обратно.
– Вы переплыли озеро туда и обратно?!
– Да, – подтвердил Джек Николсон. – Туда и обратно. А когда я вылез на сушу, меня ждали два полицейских фургона. Думаю, там было двенадцать полицейских, и все они спорили между собой: Джек я или не Джек. Совсем как эти крикливые чайки.
Я взглянул туда, где подросток кормил чаек, но они уже улетели, а подросток смылся.
Вдруг в кустах, расположенных за скамейкой, раздался какой-то шорох и что-то громко заверещало.
Джек Николсон подпрыгнул.
– What’s that?! – вскричал он, и лицо его побледнело, а рука в перчатке задрожала.
– Наверное, воробьи… – предположил я. – У них свои воробьиные игры.
– Моё сердце остановилось от этих звуков, – сказал Джек Николсон, держась рукой за сердце. – Хотите пощупать?
Я подумал, что это большая честь – приложить ладонь к сердцу Джека Николсона.
Его сердце билось часто-часто: не как человеческое, а как кошачье или птичье напуганное сердце.
– Я думаю, мне пора спать, – сказал он напряжённо. – Но, кажется, у меня нет сил дойти до отеля.
– Я могу помочь вам, – вызвался я (мне, разумеется, хотелось посмотреть на его трёхкомнатный номер).
– Да нет, не надо, – поморщился он. – Тут всё-таки лучше. По-моему, с этой скамейки открывается лучший вид на свете. Кроме того, здесь по-настоящему свежий воздух и не пахнет этими ужасными цветами.
– Да, конечно.
В этот момент меня наконец осенило, что существо, сидящее рядом на скамейке, не может быть Джеком Николсоном.
Я опять обознался: этот старик – очередная подмена!
Я посмотрел на него, чтобы убедиться в своей догадке.
Он уже спал, и его лицо стало ни на что не похожим; голова свалилась на грудь; длинная прядь бесцветных волос упала на ухо; на темени сияла обширная плешь; дряблый подбородок складками лежал на куртке.
Он начал похрапывать; его живот уподобился надувному шару.
И вдруг я увидел мутную каплю, скатившуюся из его ноздри и оставившую влажный след на шерстяной материи куртки.
Передо мной был мой покойный дедушка!
Как же я сразу не догадался?
Переполох в Политехническом
Пронёсся страшный циклон над Бангладеш, погибло до сорока тысяч человек, как пятнадцать лет назад, но тогда циклон был ещё ужасней.
1. Ох, и давно это было!
Перед Политехническим музеем стояла толпа хворых, замордованных, полоумных людей, жаждущих мгновенного исцеления.
Это как в древние времена: святой наложением руки и шевелением уст спасал.
Чего-то такого и эта толпа жаждала.
Люди пришли сюда, съехались – ради пира духовного.
Они выбрались из высоток и хибар, из хрущёвок и дыр – послушать поэта, акына, любимца муз.
Они хотели не какого-то рифмача, борзописца и версификатора, а песнопевца, трибуна и мейстерзингера.
Они надеялись на встречу с Бояном, со скальдом, с аэдом, с глашатаем.
Некоторые, конечно, явились с тайным (даже для себя) умыслом: взглянуть лукавым глазком: а вдруг он оплошает, опростоволосится?
Но таких было немного, да и я был не из таких.
Основная масса собравшихся (рать многоглавая) примчалась к историческому зданию в центре Москвы, чтобы посидеть в приснопамятных стенах бок о бок со своими современниками и унести домой воспоминание о большом событии: национальный поэт, прибывший из далёкой Америки, поведает им истину-естину, обнажит свою душу до дна и поделится сокровенными мыслями.
Имя поэта было всенародное: Евтушенко Евгений Александрович.
Кто-то может сказать: всенародное и скомпрометированное.
Но люди, пришедшие в Политехнический, так не думали.
2. А для чего пришёл туда я?
Ведь не был же я поклонником его творчества, не любил же я этого мастера своего дела – раздувателя собственного имени, неустанного и непотребного словокропателя, почитавшего своей обязанностью воспевать всё, что подсовывалось ему под нос гэбэшниками, гаишниками, капитанами промышленности, замполитами, парторгами и журналистами.
Про таких, как Евтушенко, другой русский писатель (совсем другой!) сказал: «Люди искренно непорядочны».
Евтушенко был искренне непорядочен, как блатной.
Ну а я, Сашка-дезертир, пришёл на вечер Евтушенко по причине собственной искренней непорядочности: хотел потешиться над поэтическим евнухом Евтухом.
3. Я купил билет по завышенной цене – не в кассе, а у человека с рук.
Возбуждённая толпа внесла меня в громадную аудиторию Политехнического.
Там плескалось людское море – непомерное, взбаламученное.
Этому народу на человечью стачку бы уйти – на human strike.
Человечья стачка – это когда ты перестаёшь потреблять и функционировать, торговать и сотрудничать, врубать и корячиться, числиться и вносить свой вклад, участвовать и входить в состав, иметь пай и прикладываться, быть членом и фигурировать,