Вот что он просил: сожги свой дом ради собственного исцеления.
Вот чему он учил: спасению через совесть.
Но я всегда был негодным учеником – и таким остался.
Как умер Николай Васильевич Плагиар
Я сегодня подумал, что диалог мог бы состоять и из совершенно несравнимых по объёму частей, например: один говорит одно слово, другой ему в ответ две тысячи слов.
1. С Николаем Васильевичем Плагиаром я познакомился в Париже примерно в 1996 году.
Случилось это при следующих обстоятельствах.
Я собирался зайти в один из книжных магазинов на Левом берегу: хотел полистать альбом фотографий Роберта Франка, который лежал в витрине.
И тут какой-то человек ростом с десятилетнего ребёнка преградил мне путь.
Он смахивал на бродягу и так же пах, а тёмное лицо его лоснилось от застарелого жира.
Лет ему было под семьдесят; одет неряшливо и замызганно, а на ухе – синий баскский берет.
Глядя мне в глаза, он по-русски сказал:
– Покажите пропуск.
– Какой пропуск? – насупился я (не люблю, когда меня просят предъявить документы).
– Пропуск в книжный магазин.
– Для входа туда нужен пропуск?
– Вам нужен, – буркнул он и нагло усмехнулся нечистым ртом.
Я понял, что это шутка, и тоже осклабился.
Через пять минут мы зашли в маленький кинотеатр, где показывали старые фильмы, и сели за столик в уютном кафе-фойе.
– Закажите мне анисовую, – бесцеремонно бросил мой спутник.
Денег у меня было в обрез, но я сразу подчинился и взял ему и себе Ricard.
– Зови меня Николаем Васильевичем, – милостиво улыбнулся мой новый друг, переходя на «ты». – А фамилия у меня французская: Плагиар. Это красивая и осмысленная фамилия. Да?
Я не знал, что ответить, и только лыбился.
Он налил себе анисовую, разбавил её водой из графинчика: жидкость в стакане стала мутно-белой, как кумыс.
Выпив всё залпом, Николай Васильевич выдохнул:
– Итальянцы едят на завтрак сладкое. Это правильно: жизнь людская горька…Ты любишь итальянцев, мой юный друг?
Я промямлил, что итальянская еда – моя любимая, потому что детская.
А он:
– Итальянцы имеют склонность восхищаться только итальянскими художниками, а меня это злит. Михаил Кузмин говаривал, что в Италии искусство пускает ростки из каждого булыжника. А Габриеле д’Аннунцио выдвинул лозунг: «Ни дня без совокупления!» Думаешь, два эти соображения как-то связаны?
У меня опять не нашлось что ответить, но Николай Васильевич, сидевший на стуле косо, как берет на его голове, уже перескочил на другой предмет:
– Однажды в ботаническом саду Цюриха я вырвал из грядки капустную голову. Хотел извлечь из неё кочерыжку и полакомиться. Тут ко мне подбежал какой-то гражданин и стал ругать. Он кричал, что я оторвал голову их президенту. Или я просто не понял его швейцарский язык?
Я рассмеялся, а он вдруг:
– Может, ты сегодня переночуешь у меня? Если, разумеется, купишь пару бутылок красного…
Мне не хотелось возвращаться в квартиру, где я провёл предыдущую ночь, и я обрадовался:
– Спасибо, Николай Васильевич.
2. Мы отправились к бульвару Ришар-Ленуар, где у Плагиара, по его словам, было жильё.
По дороге он беспрестанно болтал:
– Париж, если приглядеться, – самый серый из городов. Говорят, это белый город, но на деле он сер, как половая тряпка после мытья полов. Здесь женщины рожают только рыжих девочек. Менструации начинаются у них в пять лет. Первый аборт они делают в одиннадцать. А седеют к своему совершеннолетию и потом всю жизнь красят волосы. Поэтому тут ежегодно вспыхивают детские бунты.
Я уже привык к его словоизвержениям и радовался, что самому не нужно болтать.
Николай Васильевич продолжал нести галиматью:
– Идёшь по улице и вот: десятилетняя пигалица пишет «Песни Мальдорора» своей задницей. Я просто не знаю, куда смотреть. Тут всё откровенно до неприличия. Матери обожают, когда на них плюют дочери. Я недавно встретил семилетнюю девочку, у которой тринадцать родимых пятен на теле располагались точно по вертикальной линии. И при этом она имела груди, ягодицы и бёдра зрелой женщины.
Я посмотрел на него сбоку: а не псих ли он?
Но психи мне всегда нравились.
Он молол языком:
– Один мой знакомый однажды изрёк: «Делай всё ночью, но читай днём». А Малларме добавил: «Поэзию должна окружать тишина». Правильно?
Тут мы зашли в винный магазин.
Николай Васильевич выхватил деньги у меня из рук и купил три бутылки дешёвого бордо.
3. Наконец мы добрались до его дома и взобрались по щербатой лестнице на чердак.
Квартира Николая Васильевича представляла собой узкую конурку, заваленную бумагами: горы бумаг, бумажонок, бумажечек.
Повернуться здесь было негде: в одном углу высились двухэтажные нары, в другом стоял стол с грязными тарелками, окурками и опять же бумажками.
Пространство между столом и нарами утопало в кипах бумаг.
В углу валялись пустые бутылки, от которых исходил кисловатый дух.
– Скоро уж ночь, ночь глубокая, – проворчал Плагиар, хотя за окном только спускались сумерки.
– Садитесь, милостивый государь, – сказал он, извлекая из кармана штопор и откупоривая бутыль. – Сволочи, они теперь используют пластмассу вместо подлинного пробкового дерева. Всё теперь ненастоящее – знания, люди, вещи, дома…
Пил он прямо из горлышка, а мне не предложил.
– Это не вино, а надругательство! Вот раньше было вино! Фалерно или напареули, например! Вы пробовали фалерно, милостивый государь?
Я сказал:
– Про фалерно у Пушкина есть стихи…
Николай Васильевич уставился на меня иронически:
– Что? Пушкин? А вы, я вижу, эрудит!
Он опять присосался к горлышку.
Тут я наконец рассмотрел бумаги, захламлявшие комнату.
Это были репродукции разных художников – листы, вырванные из альбомов, монографий, каталогов: Давид, Курбе, Делакруа, Энгр, Пуссен…
Некоторые страницы были изъяты из книг аккуратно, другие – варварски, так что уцелели только обрывки картин.
– Да, да, ночь, сынок, ночь глубокая, – опять забубнил Плагиар, утираясь рукой. – И в этой ночи глохнет великая весть. Великая, могучая…
– Какая же это весть? – спросил я.
– Какая? – вскричал он. – А вот какая! По земле пронеслось: ДЕТИ НЕ ХОТЯТ ССУЧИТЬСЯ!
Он посмотрел мне в глаза и насупился:
– Ты, сынок, меня не проведёшь. Думаешь, купил старику говняное винцо, пришёл к нему в хатку и будешь теперь хозяйничать? Шиш тебе!
Он сложил пальцы в фигу и показал мне с достоинством.
А потом, делая ударение на каждом слове, изрёк:
– ДЕТИ НЕ ХОТЯТ ПРОЗЯБАТЬ В ЖЛОБСТВЕ И НИЧТОЖЕСТВЕ. Вот какая весть пронеслась… и забылась, заглохла в ночи… Мужчины и женщины делают вид, что никакой вести не было… Но я это так не оставлю… Я буду на этой вести настаивать… Я