А ближе к старости махнул рукой и расслабился и пошёл писать свои гениально экспрессивные работы про мужчин и женщин и про их страсти по десять штук в день».
В другом письме Ригвава отозвался об авторе «Авиньонских девиц» так: «Он был, наверное, самым одарённым художником всех времён и народов. Он был как Месси в футболе или как Майкл Джордан в баскетболе. И даже больше. Его способности изобразительной экспрессии необыкновенны и удивительны. Этой его одарённости можно поражаться снова и снова. Но на этом всё и кончается. Больше у него ничего нету. Он ничего не сделал – разве что деньги. Он стал первым в истории искусства художником-миллионером!»
Сесар Вальехо был более великодушен к Пикассо.
Он однажды написал, что Пикассо выполнял своё домашнее задание, как очень прилежный школьник.
Я не спорил с Гией, но привёл ему несколько других мнений о творчестве Пикассо. Например, я указал, что философ Бадью считает, что искусство Пикассо – аффирмация фигуры, человеческой фигуры.
А Гия в ответ:
– Ну так что, теперь будем верить Бадью?
Я:
– Нет, не обязательно.
А он, лукаво:
– Почему же? Я верю.
На это я ему указал, что Улитин про Пикассо так сказал: «Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог».
А Ригвава в ответ:
– А кто такой Улитин?
Тогда я указал, что Рене Шар сказал, что Пикассо выставил тысячу полотен перед лицом Ничто.
А Гия в ответ:
– Вот тебе другая цитата, из Борхеса: «Думать – это не значит вспоминать. Думать – это значит забывать».
А я:
– А Агамбен сказал: «Думать – это значит развивать мысли других».
На это Гия ничего не ответил.
Сам я отношусь к Ригваве с огромным уважением.
Он исключительно хороший художник – лучший из тех, кого я лично знаю.
Настоящий, неподдельный художник.
Хотя Гия не выставил тысячу полотен перед лицом Ничто, зато написал несколько превосходных картин.
Я видел некоторые из них в оригинале, а другие на фото.
Одним из главных мотивов живописи Ригвавы является сердце.
Он изображает это сердце похороненным под грудой всяких ненужных вещей – похеренное, загубленное, посрамлённое и умерщвлённое сердце.
Это – современное человеческое сердце, на которое забили болт, которым вытерли жопу, которое разодрали на кусочки, на которое наплевали с высокой колокольни, которое сбросили со счетов, которым побрезговали и погнушались.
Такие сердца повсюду.
Гия показал мне фотографии своих сердечно-бессердечных картин, и я ахнул от восхищения и возбудился.
Вот настоящий художник и собеседник – он раздражает, тревожит, радует, заставляет мыслить и оживляет.
Но иногда я Гию побаиваюсь.
Он мне однажды написал: «Ты так и не научился рисовать, Саша!»
Самое худшее и самое лучшее
Самое худшее – это когда всё на свете кажется тебе пропащим.
Значит, ты сам пропал – незаметно для себя умертвился.
Радищев, например, никогда не считал Россию окончательно умерщвлённой.
Он воображал себе иную, раскрепощённую, выпутанную и сбежавшую на волю Россию – вроде лесной нимфы.
Батюшков, Баратынский, Пушкин, Толстой, Лесков, Тютчев, Фет, Григорьев, Достоевский, Блок, Платонов, Хлебников, Цветаева, Клюев, Ремизов, Есенин, – все они воображали раскованную и незапятнанную, невозбранную и просветлённую Россию.
А некоторые, как, например, Шаламов, за эту Россию вступали в рукопашный бой с чудищем огромным и стозевным.
Ни Платон, ни Спиноза, ни Беньямин, ни Делёз тоже мир не проклинали.
Они хотели всё вокруг оживлять – и точка.
Жюльен Купа не ноет, а придумывает безошибочные способы оживления умерщвлённого мира.
В этом деле, конечно, необходимо ПРИЗВАНИЕ – так Наталия Гинзбург определяет одержимость, без которой человеческое существо – всего лишь пряник или тряпка.
Гинзбург говорит, что если призвания-одержимости нет у взрослых, то это очень плохо сказывается на их детях.
Сейчас одержимости в людях ужасающе мало.
И всё-таки ужасаться – ужасно однобоко.
Мне одна девушка из Москвы недавно написала: «Все вокруг сволочи и все мрази. Я одна в белом пальто стою на краю мира».
А я ей: «Ты, наверное, шутишь?»
И привёл в ответ старую хасидскую байку.
Вот она, ниже.
Молодой хасид пришёл в синагогу и сказал рабби Лейбу:
– Я посмотрел на мир – какой ужас!
Рабби Лейб ответил:
– Кто сказал, что ты видел мир, Хаим? Ты видел своё отражение в нём, шмендрик!
Философ в борделе
Когда-то в Берлине я повстречался с редактором одного небольшого, но престижного немецкого издательства.
Встреча была совершенно случайной и необязательной.
Писательница Юлия Кисина притащила этого господина в квартиру, которую мы тогда с Варькой снимали.
Нам пришлось распить с ними бутылку вина, а потом ещё одну, кажется.
Если я не ошибаюсь, редактор пришёл уже под градусом и с каждым новым глотком его развозило всё более.
Он болтал безостановочно – о разных писателях, с которыми имел дело в своём издательстве.
Кажется, в его обязанности входили переговоры с авторами.
Это издательство выпустило книжку моего любимого философа – Джорджо Агамбена.
Как же мне было не полюбопытствовать: не встречал ли редактор Агамбена?
Услышав мой вопрос, этот господин от важности нахохлился:
– Да, я встречался с Агамбеном! Он жил здесь в академической резиденции. Я с ним обедал во вьетнамском ресторанчике, им облюбованном. Он там ежедневно заказывал одно и то же кушанье: рис и овощи. Он сказал, что это правильно – есть всегда одно и не гнаться за разнообразием.
Тут редактор умолк, а потом хихикнул таинственно:
– Но это еще не всё, что я помню об Агамбене.
Он явно хотел меня заинтриговать, и это ему удалось, конечно же.
– А что ещё? – вскричал я не своим голосом.
Редактор осклабился.
– Агамбен поинтересовался, не знаю ли я какой-нибудь хороший берлинский бордель, куда он мог бы отправиться. И я собрал для него необходимую информацию. Есть в городе один весьма эксклюзивный публичный дом, куда я направил философа.
Сказав это, редактор поглядел на меня со скверной улыбочкой.
Я смешался и уже не знал: верить этому сообщению или считать его пошлым редакторским вымыслом?
Больше об Агамбене ни слова не было сказано.
Редактор и Кисина покинули наше прибежище, и мы вздохнули с облегчением.
Но дело уже было сделано: моё бедное воображение заработало.
Я стал фантазировать и прикидывать, что случилось с моим любимым философом в фешенебельном берлинском лупанарии.
По-моему, всё происходило следующим