В то время ему было уже за восемьдесят.
Поэтому пощёчина получилась слабая, невнятная.
Но в то же время это была настоящая человеческая пощёчина.
Ну и что?
Игорь Холин однажды сказал: «Дуэль с самим собой».
Так, что ли?
Не драться же мне с восьмидесятилетним дедушкой!
Оживление и так уже произошло – и моё, и Мекаса.
У него глаза загорелись, у меня – щека.
Я улыбнулся и прочь пошёл.
А Йонас Мекас остался стоять – один-одинёшенек.
И рядом его ассистент – смертельно напуганный.
Серп-оживитель
Вот старая китайская притча.
Был когда-то прилежный монах, ищущий просветления.
Он решил совершить странствие в дальний горный монастырь, где жил знаменитый чань-мастер.
Он хотел, чтобы этот мастер его наставил.
Вышел монах на дорогу и шёл долго-долго.
Наконец увидел высокие горы.
Рядом – в зелёной долине – какие-то люди траву косили.
Монах подошёл к самому старшему (а это и был тот мастер, к которому он стремился, но монах этого не ведал) и спросил, поклонившись:
– Скажите, любезный, какая дорога ведёт в горный монастырь Жиу-жуи?
Мастер посмотрел на путника и указал на свой серп, которым косил травку.
– Этот инструмент обошёлся мне в тридцать монет, – сказал он.
Монах вежливо возразил:
– Спасибо, господин, но я вас спросил не об этом, а о дороге.
Мастер опять выставил серп:
– Очень хорошо косит.
Вернисаж на крымском мосту
Однажды, давным-давно, я попытался вручную оживить мёртвые картины.
Хотел, чтобы неудачные работы другого художника задышали и ожили.
И смог, добился этого!
Случилось это в начале 1990-х годов, когда я скоморошничал в карнавально-нищей Москве и сотрудничал с дурацким галеристом Маратом Гельманом.
Марат в своих владениях вёл себя как вздорный князёк Никита Сергеевич, нёс всякую околесицу и в дугу гнул всех, кто поддавался ему.
Меня он тоже хотел прижать к ногтю, но я был не клоп, а муха – вылетел из его кулака.
Ну так вот: в один прекрасный день Марат зазвал меня и художника Богдана Мамонова делать совместную выставку.
Мы с Богданом частенько сталкивались у Гельмана и даже испытывали друг к другу симпатию, но особой близости между нами не было.
Богдан слыл семейным человеком и православным верующим, происходил от семени хорошего рисовальщика Кирилла Мамонова, а я был чёрт знает кем – то ли аферистом, то ли захудалым поэтишкой, то ли, как сказал тогда Павел Пепперштейн, «новоявленным гладиатором».
Но Гельману почему-то взбрело в голову, что мы с Богданом должны вместе сварганить выставку.
У Марата не было даже приблизительной идеи для этого проекта, зато он собирался провести его в престижном месте – на Крымском мосту в Центральном Доме Художника.
Тогда это считалось несусветной роскошью: целый зал в ЦДХ!
Нам с Богданом это тоже понравилось.
Гельман потарахтел, поразглагольствовал, а потом смылся.
Мы остались с Богданом одни и стали соображать.
Я что-то не припомню, чтобы Мамонов разродился какой-нибудь стоящей концепцией.
Сам же я в то время увлекался живописью Люсьена Фрейда – внука Зигмунда.
Мне нравился его брутальный реализм, и я всюду таскал с собой альбом этого английского мастера.
Люсьен Фрейд писал мясо, претерпевающее человеческое существование.
Ну так вот: Богдана Мамонова эта живопись тоже обрадовала.
Я недолго думая дал ему альбом Фрейда.
На том и расстались, условившись встретиться через месяц для дальнейшего обсуждения.
Прошёл месяц, а может, и более.
Я не очень-то думал об этом деле, предаваясь своим ежедневным безобразиям.
Но тут вдруг Богдан позвонил и пригласил меня к себе в студию.
У него была чудесная чердачная мастерская в сталинском здании.
Мы выпили чаю, и Мамонов показал свои новые работы, сделанные для предполагаемой выставки.
Это были большие холсты, натянутые на подрамники.
А на холстах – написанные в ложно-романтической манере физиономии Богдана Мамонова.
Люсьеном Фрейдом там и не пахло, зато отдавало фальшивинкой.
«Портреты молодого художника в ожидании успеха» – я бы так определил эту живопись.
Фрейд и другие хорошие художники знали: живописное творение – это несводимый ни к чему остаток, феноменальный конечный выпар, содержащий в себе память о всех произведениях искусства, когда-либо созданных.
И в то же время настоящая картина позволяет забыть об искусстве и переносит тебя в центр живого события, поступка, деяния.
За бортом остаются иные находки иных палитр из иных мастерских иных изографов.
Хочется следовать одному этому сновидению, этому ритму, этому образу – а если их нет, то нет вообще ничего.
И тогда весь живописный труд – безделица и умерщвление.
Никакого подлинного события в автопортретах Богдана Мамонова не было – и я содрогнулся от его бессилия.
Но я ему это не сказал – язык не повернулся во рту.
Как сказать человеку, что у него одно чужое ремесло и ничего гениального?
Конечно, нужно прямо сказать – так честность велит.
Но я не сказал: жалко стало Богдана Мамонова.
А может, не его я пожалел, а себя, дурака проклятого.
Посидели мы с ним, чай с пряниками попили – и на том разошлись, убогие.
А потом пришло время открывать выставку.
В просторном зале Центрального Дома Художников Богдан расставил свои большие автопортреты-физиономии.
Именно расставил, а не повесил на ниточках.
Картины стояли на полу, поддерживаемые подпорками.
Они торчали там и тут, как семейные фотографии торчат иногда на буфете или письменном столике.
Ощущение от них было странное: что-то между официальными портретами членов Политбюро и плохим переводом с чужого могучего языка, на котором говорили гиганты вроде Веласкеса и Рембрандта.
Не ахти какое достижение.
И казалось: хорошее пустое помещение, где можно было бы в мяч играть, загромождено совершенно ненужными громоздкими предметами.
А послезавтра уже вернисаж!
Я подумал: неужели нет спасения?
Захотелось сесть на поезд и сбежать в Санкт-Петербург или, ещё лучше, в Грецию: я не стоял на камнях Акрополя.
И никогда не садилась мне на плечо тропическая бабочка Амазонии.
Но я никуда не сбежал, а решил спасти эту несчастную выставку.
Подумал: начну с малого.
Если Богдан заставляет меня прозябать на бренной Земле, то я назло ему взлечу в созвездие Овна и буду там резвиться с такими же, как я, баранами.
Разве не сказал Ван Гог: «Кафе – это место, где можно сойти с ума, написать великое произведение или совершить преступление?»
Так почему же не превратить выставочный зал в такое безумие?
У меня созрел если не план – планы в искусстве лишнее, – то некое