Поэтому я пошёл в хозяйственный магазин и купил штук десять прищепок, линейку, степлер для вбивания скрепок и пластмассовую ванночку.
Недорогая покупка получилась, зато хорошая!
На вернисаж набилась масса досужей публики.
Всякие критики и нытики пришли, художники и чертёжники, зеваки и ломаки – знакомая братия.
А я стоял в стороне, смотрел на них и дрожал, как Бриджит Бардо перед свиданием с Пабло Пикассо, монстром рисования.
Я всегда дрожу перед своими хулиганскими выходками.
Но наступила роковая минута паясничания: я выскочил в центр зала и спрятался за одним из холстов с изображением Богдана Мамонова.
И там, в этом мнимом укрытии, я спустил штаны и стал линейкой измерять своё мужское достоинство.
А затем во всеуслышание объявил результат: столько-то!!!
(Уж не помню, насколько скукожились от волнения мои гениталии, но наверняка сморщились и скукожились, но я всё равно честно назвал параметры.)
А потом выскочил из-под прикрытия одного холста и спрятался за другим – и содрал с себя рубаху цветастую.
И прищемил прищепками свои соски, а заодно и нос, и губы, и ушные раковины.
И предстал в таком варварском виде перед сборищем: смотрите, мол, праздношатающиеся!
А потом пошло-поехало: я спрятался за другой портрет и стал вбивать себе в ягодицы скрепки из степлера.
Уж не знаю, выглядел ли я в тот момент как гений кватроченто или как идиот под подозрением.
Меня это даже и не интересовало – как я там выглядел.
Я к тому моменту уже не дрожал и не помышлял о себе, мизерном.
Я перестал подчиняться обычной этике-оптике – унылой зеркальной оптике-этике Богдана Мамонова.
Ведь какая у него была оптика?
А такая – психомиметическая.
Его картины были всего лишь досадным зеркальным отражением уже существующего – физиономии Богдана Мамонова и тех эстетических феноменов, на которые он ориентировался: недопонятый Люсьен Фрейд, недопонятый Делакруа, недопонятый Рембрандт.
А моя оптика, когда я измерял свой член и вбивал в жопу скрепки, изменилась до крайности – я вдруг стал чем-то заумным, загробным, заоблачным.
И мог бы повторить вслед за Ницше: «Становление более важно, чем бытие, господа хорошие!»
Тут я спрятался за другую картину Мамонова, снял ботинки и стал полоскать ноги в ванночке.
А потом залез за ещё один холст и читал там вслух стихотворение Пушкина «Воспоминание».
Я его с детства обожаю и часто твержу под нос:
– Когда для смертного умолкнет шумный день…
Удивительное стихотворение!
Публика в зале ошалела и опешила.
Некоторые, наверное, подумали, что это перформанс такой развлекательный.
Другие, возможно, полагали, что на вернисаж ворвался сумасшедший и бесчинствует тут в отсутствие полиции.
А третьи считали, что здесь происходит нечто вроде сеанса психоанализа: один художник (Александр Бренер) демонстрирует бессознательное, скрытое в произведениях другого художника (Богдана Мамонова).
Но эти интерпретации попадали пальцем в небо и являлись сплошной ерундистикой.
Всё было отнюдь не так, а гораздо, гораздо смешней.
На самом деле в тот светлый день в зале на Крымском мосту, где были выставлены посредственные полотна Богдана Мамонова, другой участник выставки – Александр Бренер – перестал быть собой и сделался галиматьёй, шелухой, комариной плешью и ересью.
И плевать ему было на всяческие подобия.
На Люсьена Фрейда ему было плевать, и на Зигмунда, и на театр абсурда – и даже на Рембрандта!
Всё, что его интересовало и радовало – бодяга, ахинея, околесица и ребячество: втыкать скрепки в себя, измерять член на людях, обмывать ноги в ванночке…
И чтоб было интенсивно и весело!
И никакого тебе «искусства», никакого «творчества»!
Никакой омерзительной «эстетики»!
Стоит ли говорить, что Богдан Мамонов на меня за это обиделся?
Он счёл, что я издеваюсь над его произведениями.
Это, конечно, было не так далеко от истины.
Но в то же время это была неполная истина.
Ведь я оживил его маломощные творения – заставил их корчиться, гримасничать, улыбаться, дрыгаться!
Богдан, не злись и не раздражайся, пожалуйста!
Всё это абсолютнейшая ерунда в сравнении с надвигающимися на человечество катастрофами.
Но ведь сказано: где катастрофа, там и лазейка к спасению.
Иггдрасиль
Джорджо Агамбен говорит, что в истории западной философии трудно найти чёткое и ясное определение жизни.
Аристотель разбил жизнь на два разных понятия: «zoe» (животная жизнь) и «bios» (жизнь политическая).
Метафизика раскалывает жизнь на осколки.
Агамбен становится археологом, чтобы собрать черепки заново: зверя и человека воедино собрать, созерцание и действие, этику и политику, поэзию и истину.
Жизнь безраздельная, неотчуждаемая, неотъемлемая – что это за птица такая неуловимая?
Однажды мы с Варькой провели месяц в Адриатическом море – на хорватском острове Корчула.
Мы жили в деревушке, где не было никого, кроме стариков и младенцев.
Дорога к морю занимала целых два часа, и мы уставали от ходьбы.
Спасением оказалась черешня, стоявшая между деревней и морскими волнами.
Это одинокое дерево имело густейшую крону.
Ягоды на нём как раз поспели.
Они были крупные и бордовые, и их уже слегка поклевали маленькие чёрные птицы.
Мы забирались на это дерево и ели черешню.
На вкус она была чрезвычайно сочная и мясистая.
А косточки, которые мы выплёвывали, – шарообразные, с поразительно гладкой поверхностью.
Тянешься за очередной ягодой, стоя на ветке, а потом упиваешься её соком: ай-яй-яй!
А посмотришь вокруг: с одной стороны море виднеется, а с другой деревня стоит.
И никаких тебе больше проблем, никаких субъектов и объектов, никакого терзания.
Вот это и называется ЖИТЬ: стоять на высоком дереве, лакомиться его плодами и обо всём несущественном забывать.
Любое дерево – шелковица, яблоня, дуб, чинара, сосна – великий оживитель, целитель, собиратель осколков бытия.
Это хорошо знал Жан Жионо, написавший рассказ «Человек, который сажал деревья».
Каждый смертный должен прочитать этот рассказ – один из лучших на свете.
Каждый смертный должен этот рассказ пережить.
Зеркало-умертвитель
В 1957 году, когда я только появился на свет, в Нью-Йорке был убит знаменитый гангстер Альберт Анастазия.
Albert Anastasia: 1902–1957.
Произошло это при следующих обстоятельствах.
Утром 25 октября Анастазия отправился в отель Park Sheraton – побриться в своей любимой парикмахерской.
Его личный шофёр оставил машину в подземном гараже и пошёл прогуляться.
Таким образом Анастазия остался без охраны.
Он вошёл в парикмахерскую, сел в кресло, приготовился к бритью и расслабился.
В этот момент в помещение ворвались двое убийц в масках.
Они стали поливать Анастазия пулями.
Бах!
Трах!
Блямба!
Каким-то чудом первая серия пуль не задела гангстера.