– Ты делаешь только плохие выставки, дурак!
Это случилось на выставке петербургской группы «Новые тупые».
Все современные художники – жадные, заурядные, тупые.
Так что же – кричать на них, издеваться?
Лучше молчать, скрываться и таить, чем орать, плеваться и хамить.
Но в особых случаях можно и поорать, и нахамить.
Молчать и орать – два способа оживления мира?
Но умертвители орут больше.
А оживители молчат чаще.
Древние китайцы говорили: «Цветок не болтает».
И то правда: азалия не болтает.
Бегония не болтает.
Гардения не болтает.
Герань не болтает.
Гибискус не болтает.
Гиацинт не болтает.
Глоксиния не болтает.
Гортензия не болтает.
Кактусы не болтают.
Камелия не болтает.
Камнеломка не болтает.
Крокус не болтает.
Лилия не болтает.
Монстера не болтает.
Нарцисс не болтает.
Олеандр не болтает.
Пахистахис не болтает.
Петуния не болтает.
Пион не болтает.
Стрептокарпус не болтает.
Тюльпаны не болтают.
Фуксия не болтает.
Эхмея не болтает.
Юкка не болтает.
Якобиния не болтает.
А Радищев хотел, чтобы его слово стало ГИБЕЛЬЮ ДЛЯ ВЛАДЫК.
Письма
Девушка Таня из Киева пишет мне письма.
В одном она сообщает, что побывала со своим другом в Париже, где они наблюдали уличные беспорядки.
В другом рассказывает, как съездила в Лондон и сходила в Ист-Энд, где кушала вкусные самосы.
В третьем говорит, что собирается в «ласковые Афины».
Тут я не вытерпел и ответил:
«Таня, а почему бы тебе не отправиться с пиратами на поиски Острова Сокровищ?
Зачем всё время летать в набитом туристами самолёте и стоять в очереди перед посадкой? Только, пожалуйста, не спрашивай, где найти этих пиратов».
Умертвитель П. и оживитель К
Существует рассказ швейцарского искусствоведа Бернхарда Гайзера о том, как Пикассо посетил Клее в Берне в 1937 году.
Чудо-байка!
Это была их первая и последняя встреча.
В тот день Гайзер повёл Пикассо в бернский исторический музей, и они застряли там так, что уже опаздывали к Клее.
Вытащить Пикассо из музея было невозможно.
Гайзер три раза напоминал ему, что Клее их ждёт, но это не возымело никакого действия.
Внимание Пикассо было приковано к нескольким экспонатам в зале керамики, и он всё медлил и медлил.
А потом, когда они вышли на улицу, знаменитый художник пожелал взять такси, хотя стоянка машин располагалась на таком же расстоянии от музея, как дом Клее.
Зачем это?
Но Пикассо настаивал.
А по пути на стоянку он завернул в лучшую кондитерскую Берна и купил большой куль сладостей – какие-то особые печенья.
Гайзер заметил, что эти лакомства принято есть с вином, и тогда Пикассо затащил искусствоведа в ближайшее кафе, где заказал бутылку красного.
К Клее они пришли с трёхчасовым опозданием.
И было очевидно: хозяин дома их уже не ждал.
Поздно!
Он был одет в халат и домашние туфли, а на столе виднелось блюдо с недоеденными угощениями, приготовленными по случаю визита.
Клее выглядел устало.
По просьбе парижского гостя он принёс папки со своими работами.
Пикассо принялся рассматривать их с большим вниманием.
Он медленно переворачивал один лист за другим, а их в папках было много.
Кое-какие рисунки Пикассо рассматривал вверх ногами.
В полном молчании провели они за этим занятием пару часов.
Лишь однажды Пикассо спросил:
– Это перо?
И Клее ответил:
– Да.
Каннибал Пикассо
Антонен Арто сказал о Ван Гоге: «Невероятно, но этот живописец, бывший прежде всего природным живописцем, оказался среди всех других живописцев именно тем, кто заставляет нас забыть, что мы имеем дело с живописью».
Вот так: настоящее искусство требует от людей оживления жизни, а не очередного искусства.
А пресловутый Пикассо?
Он был пожирателем жизни.
Во время немецкой оккупации Парижа поэт Робер Деснос посещал по совету Пикассо один каталонский ресторан, где очень вкусно готовили – пока не исчезли продукты.
Однажды, сидя в этом ресторане, Пикассо сказал Десносу:
– Я обедал здесь все последние месяцы. И всё это время я смотрел на буфет, стоявший вон в том углу, не думая ни о чём, кроме того, что это буфет. Но однажды мне вздумалось изобразить этот буфет на картине. Так я и сделал. На следующий день я обнаружил, что буфет из ресторана исчез, на его месте зияла пустота. Я уничтожил буфет своей картиной. Моя живопись всосала в себя этот буфет.
Вот так Пикассо-каннибал!
Он был художником, заграбастывающим и проглатывающим всё, на что падал его взгляд.
Его искусство поглощало вещи, они исчезали в его картинах, как неудачливые спутники Одиссея – в глотке Полифема.
Он поедал и живых существ: Фернанду Оливье, Еву Гуэль, Марию-Терезу Вальтер, Дору Маар, Франсуазу Жило и других.
А Ольга Хохлова, возможно, его самого проглотила.
Да пошёл ты к чёрту, Пабло Пикассо!
Братья
Это случилось давно.
Кем я тогда был?
Точно не Шекспиром и не Пушкиным.
Ха-ха-ха!
Я студентиком был – студиозусом.
Жарким летом убирал липкими руками белый кишмиш в джамбульском совхозе.
На самом деле я его больше кушал, чем убирал.
Помню: грязные козы, пьяные осы и ржавые лозы.
Помню: маленький темноликий сторож на виноградниках – сын аула.
Рахмет, жаксы!
Он был похож на эскимоса, поджаренного на саксауле.
Кайырлы кеш!
Он всю свою жизнь прожил в одной телогрейке на голое тело.
Человек, как известно, загорает не столько от солнца, сколько от воздуха.
Он подошёл ко мне и спросил напрямик:
– Какой ты национальности?
Я выпалил без запинки, сам не зная чему радуясь:
– Еврей.
Он рассмеялся, показав съеденные зубы-зарубы:
– Жок.
Это значит «нет» по-казахски.
Я от смущения хихикал:
– Почему жок?
– Да ведь евреи – это не национальность.
Он был серьёзен, как Кант.
– Не национальность?
– Нет. Еврей – это такая профессия.
Он смотрел серьёзно, пытливо, вопрошающе.
И опять мы хохотали – два дурака.
Коп рахмет!
Вот что значит: месяц в деревне.
Это была не Австрия и не Австралия.
Не Швеция и не Швейцария.
Это была глава из романа Достоевского: «БРАТЬЯ ЗНАКОМЯТСЯ».
Список
Сегодня я сидел в библиотеке, но чужие книги меня не интересовали.
Лучше написать собственную книгу.
Колченогую и смешную.
Но на это уйдёт слишком много времени и усилий.
Тогда я решил: напишу книгу, состоящую из одних названий.
Такова, кстати, литература будущего: