Кто сказал?
Кто это сказал: «Юноши, скачите и прячьтесь в пещеры и в глубь моря, если увидите где-нибудь государство»?
А кто сказал: «Click… Click… Click…»?
Кто сказал: «Слушал я, слушал, господа, про что вы толкуете, и вижу, что просто вы из пустого в порожнее перепускаете»?
А кто сказал: «I came to the planet in the desert where there are tubes underground»?
Кто сказал: «Только не цинизм: мне не было бы трудно в этом признаться, но этой зги нету во мне»?
А кто сказал: «Тут ни зги света, сплошной мрак и вдобавок ещё чувствительный запах ладана»?
Ну?
А кто сказал: «Уже сумерки набежали. Между деревьями – ни зги. Я шёл, и не было цели»?
А?
А кто сказал: «Двадцать копеек послужили мне в пользу»?
Ну?
И это: «Нигде не останавливалось столько народа, как перед картинною лавочкою на Щукином дворе»?
И это: «Пестуй молчанье»?
Григорий Перельман – великий оживитель
Григорий Перельман – великий математик.
Он доказал гипотезу Пуанкаре, но я в этом ничего не смыслю.
Перельман представляется мне тем высшим существом, которое совершило ошибку, а потом постаралось её исправить.
Сначала он стал знаменитым математиком, а потом скрылся от человеческих взоров в Купчино.
Как сказал Поль Валери: «Любой великий человек запятнан ошибкой. Каждый ум, считающийся могущественным, начинает с ошибки, которая делает его известным».
И далее: «Самыми сильными умами, наиболее прозорливыми изобретателями, наиболее точными знатоками человеческой мысли должны быть незнакомцы, скупцы, – люди, умирающие не объявившись. О существовании их я догадывался по жизни блистательных людей, несколько менее стойких».
Значит, в Купчино?
В Купчино!
В Купчино!
В Купчино!
Одно итальянское стихотворение, на которое обратил моё внимание художник Гия Ригвава
Есть, оказывается, такой итальянский поэт – Bartolo Cattafi.
И у него есть маленькое стихотворение под названием «NON SI EVADE»:
non si evade da questa stanza
da quanto qui dentro non accade
В переводе на английский:
NO ESCAPE
therés no escaping from this room
from all that doeśnt happen here
А вот перевод на русский:
НЕТ ИСХОДА
нет исхода из этой комнаты
и всего что в ней не происходит
Когда я прочитал это стихотворение, то сразу вспомнил о своём позоре.
У меня есть сын Женя.
Я его давно не видел.
А когда в последний раз встретил в Вене – испугался.
Мне показалось, что Женя похож на Франкенштейна.
Я, наверное, просто спятил.
Он не Франкенштейн, а святой, – вот как я считаю.
Мой ребёнок двухметрового роста, и он уже лысеет.
Женя, сынок, кто тебя пожалел, когда твой дед разбудил тебя в шесть утра и послал в проклятую школу?
Меня не было рядом.
И сейчас нету.
Дед твой умер, и бабка тоже.
Ты остался в Израиле один со своей мамой.
Как ты там, Женя?
Он молчит, не подходит к телефону.
Он ничего не делает – просто сидит дома.
Он спит днём, а ночью то ли дрочит, то ли мечтает.
Он что-то думает, соображает, читает.
А вокруг все из кожи вон лезут – делают карьеру, стучат на компьютере, зарабатывают деньги, пишут стихи, рисуют маслом, как Игорь Шуклин, издают журнальчики, как Осмоловский, поднимаются в лифте в офис, опускаются в шахту, летят в самолёте, отравляют жизнь, смешат подружек.
А Женя ни то ни сё – сидит дома.
Что это, почему, Женя?
Он молчит – не пишет, не рисует каракули, не едет ко мне, не летит в космос.
Он как будто знает: ничто уже не спасёт эту планету.
Он не хочет помочь ни себе, ни своему папе.
Он чует: оживители ушли за черту горизонта.
Оживители скрылись.
И там, в своём далеке, они выставили оленьи рога, высунули языки и копыта.
Они потрясают своими длинными иглами дикобразов.
Они молчат, и их молчание – воздух, которым мы дышим.
Без этого воздуха вода рек и озёр станет кровью и слизью.
А сейчас вода, невзирая на кровь, остаётся водою.
Дёготь
Недавно я видел художественного критика и куратора Екатерину Дёготь.
Мне нравится её имя – Дёготь.
Оно напоминает мне нечто опасное, разбойничье, чёрное, запретное, вне закона.
Но это – иллюзия, химера.
Я знаком с Катей с московских времён, с 1990-х.
Тогда она была газетной критикессой.
А сейчас работает куратором в Австрии, в Граце.
Она там важная шишка – директриса.
А я сижу в Цюрихе на скамейке.
Я – без паспорта, без гнезда, с одной только голой Варькой – торчу в жирной Швейцарии, как цыганка Чирикли.
И вот Катя приехала к нам из Граца.
Мы сходили с ней в старый ботанический сад, посидели на озере, поговорили.
Оказалось, она не хочет ни думать, ни воображать, ни оживляться.
Она не хочет быть ни разбойником, ни святой, ни вавилонской блудницей, ни маленькой девочкой Катей.
Она не хочет быть чёрным, опасным дёгтем.
Она хочет лишь одного – быть защищённой.
И так было всегда – со всеми с ними.
С Толиком Осмоловским, с Ярославом Могутиным, с Михаилом Шолоховым, с Павлом Пепперштейном, с Виктором Пелевиным, с Юрием Лейдерманом, с Андре Жидом, с Александром Серафимовичем, с Валентином Катаевым, с Анатолем Франсом, с Львом Рубинштейном, с Александром Скиданом – имя им легион.
Они хотели быть защищёнными: от веселья, гибели, дикости, мудрости, чащи.
То есть от всего настоящего – защищенными до самой смерти.