Образ Дали
Основа основ для всякого художника: найти образ, уводящий его из мира мудаков и надзирателей.
Например, Жан-Мишель Баския такой образ нашёл.
Это образ короля-раба, окончательно свихнувшегося.
Раб-король увёл Баския за собой.
А у Фрэнсиса Бэкона главный образ — демон, вселившийся в двуногое млекопитающее.
Этот демон растормошил, растолкал, опрокинул Бэкона — и увёл.
А у Клее главный образ — Божий Град, населённый нерождёнными и мёртвыми.
И Клее туда ушёл.
А вот Пикассо, например, свой образ никогда не нашёл.
Он пользовался образами других, лучших художников.
Зато Пикассо умел рисовать как никто.
Технически.
Но он никогда ничего не сделал настоящего.
Сделать в искусстве настоящее: найти такой образ, который уведёт тебя и твоих зрителей к незапамятным анонимным мертвецам.
Так думал Жан Жене.
Он писал: «Мне более понятно, хотя ещё и не вполне, что всякое произведение искусства, если оно желает достичь грандиозного значения, должно с момента своего возникновения пытаться, с бесконечным терпением и усердием, сквозь тысячелетия, по возможности, достичь незапамятной ночи, населенной мертвецами, чтобы они узнали себя в нем».
Вот.
А у Пикассо не мертвецы, а только их кладбище.
То есть Лувр.
Пикассо хотел попасть в Музей.
И попал.
Он был ловким, умным и умелым подмастерьем-недомастером.
А Дали весь дрожал.
Потому что чувствовал: его сокровенный образ — труп.
Это была Гала.
Его муза, его жена, его повелительница, его вампир.
Она возникала на картинах Дали как зомби богини-девственницы, как кадавр соблазнительницы, как ебучая смерть.
Поэтому он дрожал: от ужаса и восхищения, от ничтожества и вожделения, от разочарования и тоски.
Образ оказался так себе, не первой свежести.
Потому-то Дали и ввёл в свои картины множество костылей.
Чтобы труп Галы окончательно не распался на куски. Костыли, как он сам признавался, — капиталистические протезы, не дающие искусству живописи превратиться в гору хлама и ветоши.
Костыли — доллары.
Костыли — коллекционеры и кураторы, галерейная и музейная публика, журналисты и критики, весь аппарат новейшей культурной индустрии.
История искусства в её социал-демократической версии склонна видеть в Дали правого либертарианца, спектакулярого лицедея и реакционного пиарщика — воплощение худшего в модернизме, то есть гегемонию рынка с его содомом и безвкусием.
Но на самом деле он это всё пародировал.
И травестировал.
На самом деле он был смешливый мертвец, пляшущий на головах публики.
И публика аплодировала.
Аплодировала.
Аплодировала.
Публика — дура, она срала себе на голову.
А Дали на этих каках плясал.
Как бы ни были мизерны политические и эстетические выверты этого гения, его циническое шутовство и делячество позволяют нам с пристальной ясностью взглянуть на куда более мизерную, но громадную массовку современных художников и констатировать: блестящие куртизанки превратились в безропотную грёбаную армию, которую чествуют дураки-зрители, не подозревающие, что они — панургово стадо культурного сектора мировой экономики.
Сегодня в искусстве существуют только редчайшие исключения, а само искусство — океан хунды-мунды.
Путешествие Галы
В 1937 году Гала решила съездить в СССР.
Она сказала Дали, что ей надо повидать отца — Дмитрия Ильича Гомберга.
Мол, отец лежит при смерти.
Это была ложь.
На самом деле Гала хотела встретиться со Сталиным.
Эльза Триоле и Арагон организовали дипломатический вагон для Галы.
Там у неё была ванная комната, бархатные шторы и шампанское.
Плюс проводник Николя, вставивший ей в очко.
Это Гале очень нравилось, но ни Поль Элюар, ни Дали не могли ей этого дать.
А Макс Эрнст мог.
И Николя.
Путешествие прошло как лезвие ножа сквозь маргарин.
Поезд прибыл в Москву 3 августа в 3 пополудни.
Гала сразу направилась в Кремль к Сталину.
Там, у ворот, стоял часовой со штыком.
Гала протянула ему ладонь: «Дай пять, браток».
Часовой сказал: «Нельзя, мать».
Тогда Гала спросила его: «Сынок, ты играешь в баккара?»
«Лучше тебе не знать ответ на этот вопрос, сестра».
«Что ж, лови своего дурака, зятёк», — сказала Гала. Она схватила часового за мотню и сильно сжала её.
От страшной боли парень скрючился и упал на брусчатку в позе зародыша.
Так он познакомился с великой ведьмой Галой, что само по себе являлось изрядным приключением, из которого никто не мог выйти без ущерба для себя.
Гала была не только ведьмой, но и поэтом — не меньшим, чем Гомер.
Её поэзия заключалась в абсолютной аффирмации своей чудовищной хищности.
Злоба Галы не носила антиобщественного характера, но была крайне опасна для отдельных членов общества.
Перешагнув через скорчившегося часового, Гала вступила на территорию Кремля.
Первое, что она увидела: два чекиста вели под руки бывшего Председателя Совета народных комиссаров СССР Алексея Ивановича Рыкова.
Рыков увидел Галу и закричал: «Обсерисся!»
Чекисты захохотали; один из них дал подзатыльник Рыкову.
А другой козырнул Гале.
Тут откуда-то появилась целая группа энкэвэдешников, человек семь.
Все они были в скрипучей коже и с наганами на поясе.
От всех сильно пахло одеколоном и чесноком.
Один из них нагнулся и ловко схватил Галу за ногу.
Она сказала: «А нельзя ли немного вежливей?»
Они переглянулись между собой.
«В Кремле так полагается», — сказал один.
«И кем это заведено?» — осведомилась Гала.
«Государем Алексеем Михайловичем».
Тогда она сама сняла с себя платье и чулки.
Энкэвэдэшники учтиво помогали ей.
Когда Гала осталась в сиреневом неглиже, её отнесли на Ивановскую площадь и усадили под Царь-колокол.
Старший энкэвэдэшник вставил ей в рот свой причиндал.
Он был жёсткий, как маршальский жезл.
Энкэвэдешник орудовал им крайне грубо и настойчиво.
Гала потеряла один зуб, а другие сделались мягкими и зашатались, как во сне.
Но она всё равно споспешествовала энкэвэдешникам, и споспешествовала яростно.
Они совершенно обалдели от её натиска.
Один из них получил такую глубокую царапину, словно на него напал тигр.
Остальные залили Галу малофьёй, так что она выглядела как Снегурочка.
«Как же я разочарована...» — начала было она.
И вдруг потеряла сознание.
Невзирая на всё своё могущество.
Очнулась она на диване в кабинете Сталина.
Вместо её парижского платья и атласных чулков на ней красовался домотканый сарафан, расшитый лиловыми незабудками.
Сталин стоял и смотрел на неё, покуривая трубочку.
Он был в кителе.
В сапогах и галифе.
Тщательно причёсанный.
Вымытый.
Отглаженный.
«Расставим все точки над i и запятые над й», — сказал он.
Гала молчала, ощупывая языком то место, где раньше был зуб.
«Они ведь могли тебя кокнуть, Гала», — заметил Иосиф Виссарионович.
Он смотрел на неё пристально, как на невидальщину.
Потом