Однако скорее всего никогда и не существовало реальной оппозиции между бунтарским сюрреализмом и сюрреализмом прирученным: сюрреализм как движение был вполне последователен в своём страхе перед спонтанным восстанием.
Бретон мог сколько угодно болтать о стрельбе наудачу в толпу, но сам предпочёл уклониться от подобного действия.
Мятежный потенциал сюрреализма был изначально подорван тяготением к общественному признанию.
Как и Дада, сюрреалисты верили в скандал, но знали загодя, что настоящий скандал ведёт к отлучению от общества — и избегали его.
Их артистический бунт диалектично переходил в социальную адаптацию.
Они были в первую очередь культурными деятелями, а уж где-то потом — революционерами и заговорщиками.
Батай и Арто быстро поняли: сюрреалисты не конспираторы.
Они принадлежали языку, эстетике и истории больше, чем молчанию, иконоклазму и мессианскому прободению.
Антагонизм сюрреалистов был действенен лишь тогда, когда разделял игровое поле с командой своих противников, а это значило, что каждый забитый гол был признанием правил игры.
С возрастом их бунты и вызовы умерились, и на поверхности осталась добротная эстетическая продукция.
Она была быстро усвоена критическими дискурсами, помещена в надлежащий исторический контекст и коммерциализирована.
Сюрреалисты облажались в битве с культурными институциями: они были почётно поглощены этими институциями.
Ванейгем правильно понял: они разбазарили себя.
И всё-таки: тот или та, кто по-настоящему любит сюрреализм, понимает, что его истина — в неповиновении.
В сегодняшнем мире, где ребяческое возмущение загнано в цифровой централ, необыкновенное упорство сюрреалистов в поиске иных миров — неплохой ориентир.
Наилучший способ остаться верными первичному сюрреалистическому импульсу: на свой собственный лад осуществить переселение из нормализованного ужаса капиталистической реальности в лес духов, где обитают висельники, сигнальщики, дикари и ангелы-истребители.
Необходимо сотворить заново свой сюрреализм: разрушить, расколоть, разъять подлый социокультурный континуум, выйди за его пределы — в анархию и коммунизм.
Гала умерла
10 июня 1982 года Гала превратилась в труп.
Лучше бы она вообще никогда не рождалась, а оставалась Золушкой, которую любил мальчик Дали.
Лучше бы вместо неё в 1894 году в Казани родился Соловей-разбойник и расколол своим свистом эту планету надвое.
Лучше бы Поль Элюар — первый муж Галы, связывавший её старыми подтяжками, а потом облизывавший её бёдра и лобковые волосы, — оказался Мальчиком-с-пальчиком.
Только идиоты вроде Семёна Файбисовича и Максима Кантора думают, что имеют отношение к живописи.
Живопись рождалась в животе больного непроходимостью кишечника Хаима Сутина и выходила с пронзительным звуком и тревожным запахом из его ануса.
Живопись извергалась по ночам из носоглотки Филиппа Гастона и не давала забыться сном его двойнику — неизвестному эрегированному отроку.
Мы окружены бздящими Кошляковыми, мычащими Осмоловскими и рычащими Маурицио Каттеланами.
Наши глаза изжёваны Ансельмом Кифером, Джулианом Шнабелем, Дэвидом Хокни и Герхардом Рихтером.
Но это не искусство и не живопись.
Искусство прячется, как кошка, которую хотят казнить недоросли, подражающие императору Каракалле.
А под компетентными пальцами Георга Базелица искусство не рождается.
Живопись исчезает из мира, как китайский речной дельфин, напуганный заплывом председателя Мао в реке Янцзы.
А у Такаси Мураками дырка в жопе размером со столыпинский вагон, в котором везут на херсонский фронт псковских контрактников.
Живопись рождалась под кистью Веласкеса, когда он запечатлевал усы на физиономии короля Филиппа IV Испанского — усы, предвосхитившие Сальвадора Дали в минуту старческого отчаяния.
А яйца Дэмиена Хёрста заполнены криптовалютой из влагалища вампирши из рассказа Натаниеля Готорна.
Елена Ивановна Гомберг-Дьяконова с её эзотерическими ляжками даже в могиле издаёт такое громкое зубное скрежетание и генитальное бульканье, какое не издавали даже тысячи ведьм в Вальпургиеву ночь.
От твоих звуков, Гала, корёжится Эйфелева башня и дрожит Колизей.
Твоя органическая музыка возмездия в её последней модификации истребителя F-35, кувалды и ракеты «Кинжал» заставляет нас вставать на цыпочки в поисках безмолвия.
Засохни, Гала, нишкни.
А ты, Дали, укуси себя за язык и выбросись в окно вместе с мольбертом и кисточками.
Тогда искусство, может быть, вылезет из кустов.
Тогда живопись, пожалуй, вновь явится из океанских глубин.
Сальвадор Дали в детстве
Когда Сальвадор Дали родился, он был маленьким, как мышь.
И подвижно-неподвижным, как вошь.
То он замашет ручками и заорёт во весь голос, то затихнет и замрёт.
Было непонятно, чего он хотел.
Одно очевидно: хищник, но бздун.
Гу-го.
Бо-бе.
Только к двадцати годам стало ясно: культурный хищник и хмырь.
На голове у него росли не волосы, а вороний пух.
Его ноги отличались необыкновенной красотой, как у балерин.
Торс его был вылеплен из бледно-матовой плоти, как у бомжей.
Он жил в Фигейрасе, в доме своих родителей, которые, если б могли, сожрали весь мир.
В Фигейрасе дома были сделаны из глины и кирпича.
А некоторые из досок и ерунды.
А некоторые из камня и хрусталя.
Сверху — черепичные крыши, от слова «черепок».
Эти дома были похожи на усыпальницы.
В них жили каталонцы, испанцы, греки, евреи и другие бандитские национальности.
Они убивали и ели зверей.
И смотрели друг на друга исподлобья, как шпана.
Они торговали собой, своими жёнами и своими детьми, как это принято у людей.
Ещё там жили похотливые бабушки.
По ночам они дрочили себя на своих простынях.
А если они были богаты, то покупали себе бедных юношей.
Впрочем, в Фигейрасе жили и бедные бабушки, изнурённые непосильным трудом.
Они обитали в бараках и бардаках.
И носили туда воду из колодцев — в качающихся на коромыслах бадьях.
Настоящие коромысла, как в древней Руси!
Маленький Сальвадор, гуляя, часто проходил мимо одной такой бабушки.
Она отличалась необыкновенной красотой.
Она обитала в косом домишке, вросшем в песок.
Она ходила в рваном платье наоборот.
Её тело в рвани было подобно звезде.
У Сальвадора это вызывало стояк.
Он думал: «Вот бы с ней поебстись».
И ещё: «Чтоб хорошо поебстись, надо есть много зверья».
Зверей в этом городе жарили на углях.
Дали гулял по Фигейрасу, жадно вдыхая запах жареного зверья.
Он пожирал глазами всё.
Он был готов проглотить дома, собак, кошек и велики, игрушечных лошадей и все сладости, всех детей и бабушек, пугавших его и одновременно вызывавших стояк.
Он говорил себе: «Вот подрасту немножечко — и всех вас съем».
Он гулял, учась у двуногих жадности, а не бунту или беспечности.
Он учился жить не у анархистов и мятежников, которых в Фигейрасе было с гулькин нос, а у каталонских, французских, немецких и еврейских барышников, которых было хоть