Он понял, что важнейшим видом культурной продукции являются не картины, а их промоушн и медиальный успех.
Он понял, что бумага для набросков должна быть столь же стойкой и прочной, как для печати банкнот.
Он понял, что глаза, которыми смотрят на мир, должны меняться каждый бюджетный год.
И что ещё понял этот гениальный артист?
А то, что жизнь на Земле превратилась в дешёвый круиз на Луну — без обратного билета, блядь.
Как поётся в песне: «Develop the film of your life, dear slut».
И не забудь потушить свет, сэр.
Экономика должна быть экономной, твою мать.
Смерть Стефана Мандельбаума
Чтобы понять последние годы жизни Сальвадора Дали, необходимо пролить свет на обстоятельства смерти бельгийского художника Стефана Мандельбаума.
Он был застрелен в декабре 1986 года под Намюром, Бельгия.
Убийцы Мандельбаума плеснули на его мёртвое лицо серную кислоту, чтобы труп труднее было идентифицировать.
Тело выкинули на свалку и завалили мусором.
Ему было 25 лет от роду.
Мандельбаума сравнивали с Жаном-Мишелем Баскиа, но последний стал мировой знаменитостью, а Мандельбаума записали в бедолажники.
Его история — коктейль из фактов и вымыслов; он и сам любил смешивать быль с фантазией.
И в результате: светопреставление.
Смерть настигла его при аховых обстоятельствах: он украл картину Модильяни «Женщина с камеей» из дома одной старой перечницы, жившей в респектабельном районе Брюсселя, застроенном особняками в стиле ардеко.
Ему обещали хорошую выручку за этот холст.
Но картина оказалась то ли подделкой, то ли просто недоразумением.
В любом случае: это был не Модильяни, а хлам.
Неизвестно, знал ли об этом сам вор.
Но заказчики распознали фальшивку в момент.
И сказали: «Non».
Мандельбаум настаивал: «Я работал, я рисковал. Заплатите мне...»
Они отстегнули ему пару пуль.
Убийц никогда не нашли.
Мандельбаум родился в Брюсселе в 1961 году.
В детстве ему поставили диагноз: дислексия.
Он с трудом научился писать, зато пристрастился к рисованию.
На своих каляках-маляках он, как и Баскиа, делал разные надписи — с ошибками.
Мандельбаум поступил в академию художеств, но вдохновлялся не гипсовыми бюстами, а порнографическими журналами.
«Мой свинюшник» — так он называл свой блокнот.
Он любил набрасывать профили знаменитых нациков, панельных магдалин, газетных преступников и проклятых поэтов: Рембо, в частности.
Одним из лучших его рисунков стал экстатический портрет доктора Геббельса.
Другой изображал Френсиса Бэкона в бомжовском обличии.
И ещё один: портрет Пазолини в прострации, а по соседству — оторванные гениталии.
Он рисовал знаменитостей так, как если бы они были преступниками и нелегалами.
Чаще всего он орудовал ручкой и карандашом — непутёвый двоечник, превращающий любую вещь в непристойные и яростные каракули.
По силе эти рисунки сравнимы с Гойей, с охуевшим Эгоном Шиле и с Бэконом: в них есть прозрение о человеке как сосуде неуёмной злобы, бреда и напасти.
Тетради Мандельбаума заполнены изображениями голых старух, сражающихся армий, револьверов и ножей, мужских костюмчиков, африканских масок и меблированных халуп.
Он женился на девуле из Конго, куда отправился, чтобы раздобыть деревянных божков, а потом загнать их на чёрном рынке в Бельгии.
Он паломничал по музеям: в Амстердаме смотрел Ван Гога и Рембрандта, в Париже — Хокусая, а в Италии переночевал в Остии прямо под открытым небом рядом с местом, где был убит Пазолини — его кумир.
В Брюсселе он посещал бойни и рисовал убитых зверей, как Хаим Сутин.
Он читал книги о лагерях уничтожения, куда отправляли евреев и цыган.
После этого он решил стать преступником.
Он считал, что в этом мире можно жить только теневой жизнью, как вор.
Он хотел творить теневое, подпольное, контрабандное, закулисное, запретное художество.
Он пытался и продавать его, потому что нищенствовал.
Но его искусство не находило покупателей.
Он посещал бордели, где рисовал проституток и их пользователей.
Он сдружился с брюссельскими урками.
Он приторговывал наркотиками.
Он не хотел быть законопослушным шлимазером.
Он обворовал две буржуазных квартиры — или врал, что обворовал.
Ну а потом произошло похищение поддельного Модильяни... и каюк.
Тело Мандельбаума нашли на свалке какие-то эмигрантские детушки.
И привет родителям.
Но при чём тут Сальвадор Дали — всемирно известный художник и миллионер?
А при том, что незадолго до гибели Мандельбаум написал Дали письмецо.
Он хотел обмениваться с ним работами.
Письмо звучало примерно так: «Дорогой Дали давай делиться диаграммами дабы я добыл добротные доспехи для дурных дел и добрую двустволку для дьявольского дрянца».
Дали не ответил на это послание.
Тогда Мандельбаум послал ему другое письмо с рисунком, на котором Дали изображался в виде вешалки, на которой висели унылые усы и несчастные старческие гениталии.
Это письмо тоже осталось без ответа, хотя Мандельбаум очень на ответ надеялся.
Ну а потом — гроб.
Он поплатился за своё желание быть теневым художником в мире полицейских софитов и белых галерейных стен.
Он понёс наказание от рук начальников, напяливших на себя резиновые перчатки уголовников.
Кстати, Дали в те годы тоже стал преступником.
Он ставил свою подпись на пустых бумажных листах.
Много, много листов бумаги — и много-много подписей.
А потом кто-то на этих листах рисовал.
Какие-то теневые художники-фарцовщики.
И получались фальшивые творения сюрреалистического гения.
Они неплохо продавались — то там, то сям.
Не только на теневом рынке, но и во вполне приличных местах.
И никто Сальвадора Дали за это не убил.
И даже к штрафу не присудил.
И даже не пристыдил.
Он был везунчик, этот старик.
Как он сам про себя однажды сказал: «Дали — наркотик, без которого уже нельзя обойтись».
Умер, когда ему стукнуло 84 года, а вовсе не 25.
В преклонных, как говорится, летах.
Хотя Пикассо его, конечно, обскакал.
Всё вокруг
Сальвадор Дали — это только пример.
Того, как культура напустила в штаны.
Испортила бельё.
Измазала себя дриснёй.
Замусолила и то, и сё.
Вся эта культура вокруг.
Не её исключения, вроде короля Убю, а культура как проект.
Как предприятие, как работа, как ремесло.
Как история, как аппарат, как процесс.
Как бизнес, как операция, как архив.
Как тяжба, как демарш.
Как битва, как брань.
Как египетский труд.
Как еврейский гешефт.
Как русский мираж.
Как европейский образец.
Как американский итог.
Как всё, всё, всё.
Кто-то может сказать: «Мне всё равно, есть Сальвадор Дали или его нет».
Кто-то может сказать: «Мне на Дали плевать».
Но пусть этот кто-то оглянется вокруг.
Всё