Уорхол отпрянул от него и посмотрел прямо в глаза.
«Кто вам сказал?»
«Никто», — спокойно сказал Дали. — «Я сам догадался. У меня их тоже два».
«Ах так!»
«Si».
«Но как же вы догадались?»
«По вашим ноздрям», — был ответ.
Они помолчали ещё пару минут.
«То есть вы тоже это сделали?» — голос Уорхола слегка вибрировал.
«По настоянию Галы. А вы?»
«Мне посоветовал... один человек», — ответил Уорхол уклончиво.
«Человек!» — рассмеялся Дали. — «Но мы-то с вами уже не люди, а...»
И опять он многозначительно замолк, а потом завершил: «Сами знаете».
Уорхол посмотрел на него — с признательностью.
И вдруг они рассмеялись в унисон: «Ха-ха-ха-ха!»
Их смех звучал как дальний звон колокольчиков.
Послесловие: вандализация миллионера Дали
Не вызывает никакого сомнения, что Сальвадор Дали — художник, наиболее созвучный сегодняшнему Дню Безысходности.
Он и правда был выдающимся мастером: гением говняного разговения.
В своих утробных и макабрических произведениях он блистательно выразил нашу эпоху гибридного мирового побоища, массового беспамятства, замогильного нарциссизма, реверсивного национализма, зелёного капитализма, вакцинального сталинизма, барбинального феминизма и тотальной мобилизации.
Дали — это сведённое в одну физиономию планетарное население, спящее как член в кармане гниломудого: агрегат, о который тщетно трётся провороненная жизнь.
Именно поэтому стоит заниматься его, Сальвадора Дали, археологией.
Он и сам любил это слово, подхваченное Мишелем Фуко и Джорджо Агамбеном.
Одна из самых известных картин Дали называется «Археологический отголосок «Анжелюса» Милле» (1935).
Археология Дали — наглядное толкование сновидений воинствующих муравьёв, пирующих в дохлятине.
Археология для него — облизывание горы шоколадного мороженого, в которую замурован протез ноги ветерана двух мировых войн и промежутка меж ними, заполненного кровавой харкотиной.
Ещё одна знаменитая картина Дали называется «Мягкая конструкция с варёными бобами. Предчувствие гражданской войны» (1936).
Да, предчувствие — это то, чего не отнимешь у этого художника.
Он предчувствовал, предчувствовал... но что именно?
Да просто-напросто то, что человечество доплавалось, доездилось и достукалось.
Он выразил это путём живописной тухлятины — как и любой, кто поёт, рисует и музицирует, не понимая, о чём он поёт, рисует и музицирует.
Разве не этим занимаются все современные художники и писатели, начиная с какого-нибудь Джеффа Кунса и кончая неким Владимиром Сорокиным?
Вот именно.
Поэтому мы и отказались от археологии: она завела бы нас в досужую и постылую критику.
Но сейчас потребна не критика — необходимо разрушение.
И полная передислокация.
Поэтому вместо археологии мы предложили читателям примитивный лексический иконоклазм Дали.
Словесный наступ, налёт, посягательство.
Ведь даже младенцу видимо, что это не опус о художнике, а гнига-вандализм, гнига-повреждение.
Творчество Сальвадора Дали нуждается в немедленном оскорблении и осквернении.
Это о его искусстве сказано: «И дали мне в пищу желчь, и в жажде моей накормили меня уксусом».
Но хватит глотать уже эту хрень.
Дальше некуда.
Время сблевать.
Гкхья.
Воспоминания Сальвадора Дали из нынешней гниющей дали
Беседа редактора издательства «Асебия» Дениса Куренова с Александром Бренером
Если бы меня попросили угадать, о каком сюрреалисте ты пишешь книгу, то я бы, наверное, подумал о Бенжамене Пере — бескомпромиссном хулигане, яростно сокрушавшем все святыни; или о Эрнесте Генгенбахе, ушедшем из монастыря в бордель и объявившим себя «сатанинским Папой»; или о Жизель Прассинос, чьи юношеские стихи потрясали Бретона, от которого она потом гневно отреклась, не захотев быть «диковинным зверьком»; или в конце концов о самом Андре Бретоне, этом дуче сюрреализма, который сочетал в себя диктаторские замашки с искренним и страстным поиском свободы и конвульсивной красоты. Но ты написал книгу о Дали — об Avida Dollars, который, казалось бы, растоптал все идеалы сюрреалистического движения, променял свободу на тесноту клетки коммерческого успеха и в итоге оказался распят на кресте массовой культуры (чему, впрочем, сам он был весьма рад). Почему ты сейчас решил писать книгу именно о нём?
Я написал о Сальвадоре Дали, потому что вдруг вспомнил о нём, и это воспоминание овладело мной. Воспоминание — это прежде всего аффект, а не рефлексия; вспышка, а не тление. Вспоминать что-либо или кого-либо — значит прийти в душевное движение, повергающее в ужас или восторг и заставляющее немедленно, безотлагательно действовать или застыть как столп. Вспоминать Иисуса Христа — что это, как это? Франциск Ассизский просто и чётко ответил на этот вопрос. Вспоминать Луция Корнелия Суллу — как это вообще может быть? На этот вопрос ответила Симона Вейль: молодой Адольф Гитлер прочитал третьесортную книжку о римском диктаторе и почувствовал вкус к величию. Ну а вспоминать Сальвадора Дали из сегодняшнего дня, наполненного гулом мировой войны, окриками власти, брехнёй масс-медиа и конфузом со всех сторон — для чего это, как это? А так: его знаменитая картина «Мягкая конструкция с варёными бобами. Предчувствие гражданской войны» (1936) поразила меня в юности, когда я впервые увидел её в книжке Михаила Лифшица «Кризис безобразия». И эта картина поражает меня до сих пор, потому что она — самое адекватное свидетельство (воспоминание) о нынешней мировой ситуации. Пусть долгоногие модели на миланских и парижских подиумах дефилируют в дизайнерском тряпье, но настоящая человеческая плоть запечатлена на этом холсте Дали — и она
отнюдь не вызывает эрекцию. Распад и гниение,
активная дезинтеграция, торжествующее повреждение, разъединение, декомпозиция и расчленение: сегодняшнее население Земли оказалось в таком вот дерьме, которое не снилось даже Гелиогабалу, пытавшемуся спастись от императорской гвардии в сточной канаве, до краёв наполненной экскрементами.
Сальвадор Дали — самый сообразный нашему времени творец, провидец, мошенник, фуфлогон, телефонист, заплетатель мозгов, обольститель, лгун, шарлатан, гений, мазила, паяц, свидетель, надувало, пачкун. Он — художник, одновременно приковывающий внимание к самому страшному, что постигло нас, и отвлекающий от этого страшного. Он — инфантильный старик-болтунец, копавшийся в собственном говне и узревший в нём всеобщую судьбу. Поэтому его стоит вспоминать, поэтому он невольно приходит на ум в эти окаянные дни. Предчувствие гражданской войны
— это ведь уже