И одновременно он был их созидателем.
Раб-господин: эту неразлучную гегелевскую пару Дали совмещал в своём теле и уме.
Приглядимся к этому.
Во-первых, он был рабом своего художнического труда.
Раб работы, так сказать.
Он ведь и помыслить не мог, на манер Малевича, что лень есть «действительная истина человечества».
Для Дали лень была табу.
Он трудился как конвейерный смерд.
Но он же был и творцом этого труда, его владетелем, его божком.
Он был гением, мастером, и под конец объявил себя наследником таких классических мастеров и гениев, как Вермеер, Веласкес и Рафаэль.
При этом он поставил своего гения к конвейеру: «Вкалывай, урод!»
Вот так.
А ещё труд Дали был частью великой капиталистической двойчатки: труд-богатство (прямо как в учебнике политической экономии).
Он накапливал богатство своим неустанным трудом, производя свои картины, книги, интервью, афоризмы, ювелирные изделия.
Вот так.
Истина заключается в том, что Дали был мастером коммерческого производства своих великолепных или — в зависимости от взгляда и вкуса зрителя — убогих картин.
Он был художником в мире, где коммерческое производство взяло верх над всем остальным.
Он жил в краях, где слово «жизнь» и слово «рынок» стали синонимами.
Искусство в руках этого мастера неизбежно оказывалось коммерцией.
Дали превратился в серийного производителя сюрреалистических и постсюрреалистических картин.
Он и сам это прекрасно понимал.
И принимал.
Он был имморалист.
И пластицист.
Он понимал, что в мире коммерции мораль — сушёная манда.
И поэтому, как талантливый художник и умный человек, он рисовал не сушёную манду (или иной сухофрукт), а текучие часы и великих, истекающих спермой, мастурбаторов.
Он знал: в мире коммерции нужно не только постоянно работать (дрочить), но и постоянно трансформировать(ся) и деформировать(ся), то бишь преобразовывать свои изделия (и себя) в зависимости от меняющейся рыночной ситуации.
Чтобы получить наибольший барыш.
Труд зиждется на трансформации материала в продукт, в произведение.
Труд основан на усилии по деформации материи.
И Дали трансформировал(ся) и деформировал(ся) — в порядке и ритме капиталистической конъюнктуры и конкуренции.
При этом он всячески старался оставаться собой — Сальвадором Дали, гением.
В этом ему помогали его усы.
Энди и Сальвадор
5 февраля 1968 года Гала и Сальвадор Дали ужинали в нью-йоркском ресторане La Grenouille — дорогом и изысканном французском кабаке неподалёку от St. Regis Hotel, где они жили в номере люкс.
Как всегда при появлении Дали публика в ресторане разволновалась, повскакивала со своих мест и восторженными криками приветствовала знаменитого мэтра и его музу-жену.
Ужин состоял из бутылки Chateau Lafite 59, устриц, чёрной икры и жаркого, приготовленного по рецепту Жана Кокто.
Обычно Дали и Гала трапезничали в большой компании, сопровождаемые свитой моделей и художников, журналистов и коллекционеров, фотографов и прочих почитателей.
Но на этот раз они были одни.
После еды Гала уехала в театр к своему тогдашнему любовнику, а Дали вернулся в фойе St. Regis Hotel, где его ждал Энди Уорхол, новая суперзвезда.
«О, мой дорогой, вы уже здесь!» — приветствовал его Дали.
Они расцеловались, не коснувшись физиономий друг друга, но Уорхол вдохнул в себя запах модного лосьона Дали, а Дали почуял, как пахнет парик Уорхола.
Холл, в котором они находились, был почти пуст, и никто не помешал им подойти к лифту и подняться в апартаменты Дали.
Там, в гостиной, было просторно и прибрано, огромный букет чайных роз украшал ломберный столик в углу.
Они присели на диван.
«Перед нашей встречей я вынул затычки из ушей», — начал Дали. — «Поэтому, прошу вас, не будьте жестоки со мной, дорогой друг, не убивайте мой слух и дух».
Уорхол смущённо потупился: «Я предпочитаю молчать и слушать вас».
«О, нет!» — воскликнул Дали. — «Это совершенно точно убьёт мой дух. Мы должны вести диалог, как Диоген и Платон. В кои-то веки нам удалось встретиться без свидетелей!»
Энди улыбнулся и еле слышно промолвил: «Окей».
В детстве оба они были крайне застенчивы, но со временем каждый сотворил себе публичную маску-персону, предохранявшую его от неизбежного потрясения при соприкосновении с людьми.
У Дали это была маска охреневшего холерика, а у Уорхола — малахольного меланхолика.
«С чего же нам начать?» — вопросил Дали.
Уорхол посмотрел в его распахнутый рот и сказал: «Я бы хотел спросить вас об Антонене Арто. Вы ведь знали его?»
«Арто!» — воскликнул Дали. — «Oh Dios! Зачем он вам? Он был совсем как мы, дорогой мой, минус всё остальное население Земли. Он поставил себя в центр мироздания. Там был только он, его опиум и разноцветные щеглы».
«По крайней мере, там были щеглы», — прошептал Уорхол задумчиво.
«Да, щеглы — это уже кое-что. Но всё-таки: я нахожу его известность слишком преувеличенной».
«Но разве он не сказал правду о всех нас?»
Дали выпучил глаза.
«Сказал правду!» — воскликнул он. — «Да он вообще не говорил, а только мычал и кричал! Я сам видел его кричащим, мой дорогой. К счастью, он кричал не на меня. Но на всех остальных — да. Он кричал на людей прямо на улице, в кафе, в кино, в гостях, а потом и в сумасшедших домах. Он кричал на Бретона, на Элюара, на Магритта, на всех нас. Он кричал, даже когда молчал. Он кричал не только живьём, но и в своих сочинениях. Там одни вопли и крики, дорогой мой. От них может расколоться любая голова. Но я уважаю Арто за его письмо к Гитлеру. Это письмо мог бы написать и я. Я даже сочинил его в своей голове, но написал Арто. Жаль, что Гитлер его не получил. Это письмо было как атомная бомба по своей мощности. Если бы Гитлер его получил, то выиграл бы войну и уничтожил нас всех».
Дали замолк, уставившись на носки сапог своего собеседника.
Энди был обут в модные сапожки, а облачён в джинсы, голубую рубашку, полосатый галстук и тёмно-синий пиджак.
А Дали был одет в бархатный кафтан с блёстками, чёрную ковбойскую рубашку с перламутровыми заклёпками и просторные чёрные штаны с красными лампасами.
На ногах у него были туфли из крокодиловой кожи с серебряными пряжками.
Они оба выглядели как говорящие чучела.
И вдруг на несколько долгих минут эти чучела замерли и погрузились в молчание.
Стояла полная тишина, как перед экзекуцией.
И тут Дали спросил: «Дорогой друг, могу я вас о чём-то важном спросить?»
Уорхол тряхнул париком: «Of course, спрашивайте».
Дали наклонился к