На свете нет ничего отвратительнее, чем подавление собственных взрывных эмоций, избавляющих человека от социальных оков.
Своим примерным поведением с работодателями и культ-начальниками, своим угождением медиальным требованиям и своим тошнотворным публичным приличием в мире абсолютной бесчестности авангардистские бобики продемонстрировали такое презрение к культуре и мышлению, которое не снилось даже самым отъявленным фашистам, уркаганам и гэпэушникам.
Сперва Дали называл своим отцом Зигмунда Фрейда, потом Вернера Гейзенберга, но на деле он был творением двух генералиссимусов, тёршихся друг о друга зловонными жопами, в результате чего на свет появился блаженный гомункулус — величайший художник эпохи капиталистического смиренномудия.
Попытка Супо
В январе 1936 года Андре Бретон купил на чёрном рынке воронёный револьвер.
Он подарил его Филиппу Супо со словами: «Из него нужно выстрелить сам знаешь в кого».
Супо был атлетом и отличным стрелком.
В отличии от других сюрреалистов, он никогда не хотел вступать в коммунистическую партию.
В 1926 году Бретон отлучил Супо от движения сюрреалистов, но отношения с ним сохранил.
Супо бывал на приёмах советского посольства в Париже, где пил водку и ел икру.
Поэтому выбор пал на него.
Заручившись рекомендательным письмом от Арагона к Горькому, он поехал в Москву.
Поездка была изнурительной.
На границе советские пограничники долго допрашивали Супо.
Он сказал им: «Я еду к Максиму Горькому — величайшему из когда-либо живших писателей. Он пригласил меня на обед, где будет подаваться квашеная капуста с Соловков».
Это была шутка, но пограничники ему поверили.
В Москве Супо прямо с вокзала отправился на Малую Никитскую в бывший особняк Рябушинского, ставший резиденцией Горького.
Горького там не было — от отдыхал в Крыму.
В тот день в особняке находились: Надежда Алексеевна Пешкова по прозвищу Тимоша — вдова сына Горького, Марфа и Дарья — внучки Горького, а также Ида Авербах, жена Генриха Ягоды, наркома внутренних дел и генерального комиссара госбезопасности.
Супо пил с ними чай.
Ему очень понравилась Тимоша — восхитительная женщина с нежной кожей и глубоким голосом.
Она сказала, обращаясь к Супо: «Я хотела бы перекрасить эту комнату».
«В какой цвет?» — спросил Супо.
«В зеленовато-охристый, как ваши глаза, месье Супо».
Ида Авербах смотрела на Супо искоса.
Она сразу почуяла неладное.
Она была заместителем прокурора города Москвы.
Вскоре она попрощалась и уехала.
Наступил вечер, глубокие сумерки.
Внучки Горького были уложены в постель.
Супо и Тимоша остались одни и почувствовали, что им хорошо, но может быть ещё лучше, если не будут церемониться.
Они поцеловались взасос, скинули одежду и, обнявшись, отправились в тимошину комнату.
Их секс был безупречен, так что им даже не верилось.
Некоторое время они лежали в забытьи.
Потом Тимоша сказала: «Пойдём на улицу».
Она сама надела на Супо валенки.
Москва лежала в глубоком снегу, совершенно им укутанная.
Супо и Тимоша шли молча, утопая в снегу.
Потом они сели прямо в снег.
Они долго-долго сидели в снегу, ни о чём не думая, не разговаривая.
У Тимоши была с собой фляжка с армянским коньяком и бутерброды с копчёной рыбицей.
Супо сказал: «Ты когда-нибудь думала, что всё, к чему мы прикасаемся, когда-нибудь станет ископаемым?»
Тимоша улыбнулась в ответ.
На рассвете они вернулись в особняк Рябушинского.
Супо снял с ног валенки и вдруг подумал, что хочет остаться здесь навсегда.
«Что, если я сменю имя и останусь с тобой?» — сказал он.
«И как тебя будут звать?»
«Иван», — сказал Супо.
«Иван», — повторила Тимоша мечтательно.
Они встали и пошли в ванную.
Наполнили купальный сосуд горячей-горячей водой.
И сняли с себя всё.
Перед погружением в купель Супо ощупал своё новое тело — тело Ивана без всякой фамилии, а не привычное тело поэта и журналиста Филиппа Супо.
Ему понравилось его новое тело, которое он увидел в зеркале.
И Тимоше оно тоже понравилось.
Они легли в горячую воду и предались изысканным плотским наслаждениям.
А потом они долго мыли друг друга, лаская каждую телесную часть: уши, плечи, груди, животы, бёдра, икры, анусы...
Их тела стали божественно чистыми.
Тогда они встали и тщательно обтёрли друг друга мохнатыми полотенцами Максима Горького.
И отправились в тимошину комнату.
Но тут раздался резкий звонок в дверь.
Кто-то настойчиво звонил, стоя перед особняком Рябушинского.
Тогда Иван вспомнил, что он Филипп Супо и в кармане его штанов лежит револьвер.
Сюрреалист быстро оделся и выглянул из окна на улицу.
Перед дверью особняка стоял вооружённый отряд НКВД.
Супо сказал: «Тимоша, береги себя».
Она накинула на его плечи тёплую кофту Максима Горького, а потом и тулупчик Максима Пешкова, её покойного благоверного.
Звонок звонил безостановочно.
Супо прицелился и открыл огонь, стоя в окне.
Он уложил на месте четырёх энкэвэдешников.
И выпрыгнул со второго этажа в сугроб.
Он бежал со всех ног — внутри снеговых бугров, загромоздивших в то утро всё пространство Москвы.
Он продирался сквозь снежную массу, как раскалённая кочерга.
Пару раз он рванулся ввысь, чтоб схватить ртом ветреный воздух: «Ахах!»
И вдруг увидел Кремль.
«Эхма», — пронеслось в голове Супо.
Возможности убить Сталина у него уже не было.
А ведь именно этого хотел и он, и Бретон.
Но теперь нужно было бежать, скрываться в снегу и снова бежать.
И ему — акробату, поэту и изобретателю — сопутствовал успех.
В марте 1936 года он вернулся в Париж.
Сталин остался жив.
Иду Авербах, вызвавшую НКВД в особняк Рябушинского, расстреляли в 1938 году.
Надежда Алексеевна Пешкова по прозвищу Тимоша скончалась в Москве в 1971 году.
Шансов начать с ней новую жизнь в СССР у Супо в любом случае не было: Сталин убивал каждого, кто подступался к Тимоше, отказавшей тирану в его любовных домогательствах.
Любовь
Известно, что у сюрреалистов был культ любви.
Как у трубадуров — их предшественников.
Любовь они понимали в гетеросексуальном ключе.
Бретон бил морду Эренбургу отчасти и потому, что тот намекал на педерастию сюрреалистов, и Бретон счёл это оскорблением.
Они не были педерастами, как, например, Жан Жене, вор.
Они были слишком приличными.
Поэтому Батай назвал их чистоплюями.
Впрочем, Дали быстро сообразил, что истинному сюрреалисту необходимы перверсии.
Они поклонялись маркизу де Саду — великому теоретику сексуальной девиации.
Но Дали пугало насилие.
Зато его пленяла прегенитальная стадия сексуальности.
Инфантильные игры с говном были его предпочтением.
Дали стал скатологическим метафизиком.
Копрофилом-провокатором.
«Великим Мастурбатором».
У него