***
О’Коннелл выругался, когда огонь от фонаря перекинулся на сосновые доски крыльца. Не раздумывая, он бросил свой чёрный стетсон и седельные сумки и, громко звеня шпорами, стал затаптывать пламя. К несчастью для него, огонь перекинулся на сапоги и обжёг пальцы левой ноги. Он зашипел от боли, размахивая чёрным платком и пытаясь загасить горящие сапоги, а затем так же быстро потушил остальной огонь.
К счастью, пламя не нанесло непоправимого ущерба, но крыльцо и дверь утром придётся хорошенько отмыть.
— Господи, женщина, — пробормотал он, осматривая повреждения. — Нужно быть более…
Слова затихли, когда он поднял голову и встретился взглядом с широко распахнутыми, испуганными карими глазами.
Он замер. Именно об этих глазах он мечтал всего пару минут назад.
— Кэтрин? — прошептал он в недоумении.
Кэтрин не могла пошевелиться, глядя на дьявольски красивое лицо, обладатель которого мог уговорить её на что угодно.
«Проси — и Бог услышит твои молитвы», — любимая фраза отца эхом звучала в её голове.
Ошеломлённая его внезапным появлением, она всё же отметила его вид. Он по-прежнему был греховно красив. Тёмно-каштановые волосы коротко острижены сзади, а длинная чёлка скрывает глаза — настолько серебристые, что кажутся почти бесцветными. Чарующие и обжигающие, они могли пленить женщину в любое время. Ей ли не знать — ведь именно эти глаза принесли ей столько мучений с того дня, как она впервые взглянула в них.
Воздух вокруг него искрился опасностью, когда он соблазнял её, добиваясь своего. О да, этот мужчина мог заставить сердце любой женщины биться быстрее. За эти годы его лицо похудело, придав чертам угловатость и резкость, но это ни в коей мере не умаляло совершенства его аристократических черт. Тёмные брови контрастировали с серебристо-серыми глазами, а на носу всё ещё оставалась крошечная горбинка — там, где она когда-то сломала его.
Господи, он был восхитителен. Целиком и полностью — как лакомый кусочек запретного шоколада после долгого воздержания.
Его всегда окружала мощная, притягательная мужская аура, совершенно непристойная по своей природе. Аура, которая достигала и пленяла любую женщину в пределах досягаемости. И только Богу известно, как же ей сложно этому сопротивляться.
«Но дьявол скорее переедет жить в Антарктику, чем я скажу ему это».
— Что, ради всего святого, ты тут делаешь? — спросила Кэтрин, наконец обретя дар речи.
— Ищу врача, — язвительно ответил он, покачивая левой ногой.
Кэтрин посмотрела вниз и при ярком зимнем свете Луны увидела обугленную кожу сапога. Её охватило смущение.
— Почему, — спросил он, — каждая наша встреча заканчивается моим походом к доктору?
Услышав его игривый тон, Кэтрин вздёрнула подбородок. Дни, когда он её забавлял, давно прошли.
— Пытаешься очаровать меня?
Даже темнота не скрывала лукавый огонёк в его взгляде, пылающем желанием.
— А если и так?
«В конце концов, я, наверное, сдамся на милость победителя».
Но она не собиралась ему об этом говорить.
«Обмани меня раз — позор тебе, обмани меня дважды — позор мне [1]».
Она не позволит ему вновь разбить ей сердце. Первый раз был достаточно болезненным. По правде говоря, она сомневалась, что сможет пережить его потерю снова. Вместо этого она защитит себя, положив конец любым игривым мыслишкам, царящим в его голове.
— Я больше не девочка, мистер О’Каллаган. Я больше не пляшу под вашу дудку.
О’Коннелл глубоко вздохнул, глядя на неё. Он почти забыл свой старый псевдоним. Но холодный тон её голоса остудил его сильнее, чем зимний ветер за спиной. И всё же он не смог унять жар в душе от её присутствия.
Она выглядела даже лучше, чем он помнил. Девичья стройность уступила место соблазнительным изгибам взрослой женщины. Её волосы вновь были скручены в тугой узел, который он всегда презирал. У Кэтрин такие красивые волосы — длинные, густые, волнистые. Он, человек, разыскиваемый в шести штатах, когда-то часами расчёсывал их перед сном, перебирая пальцами.
«Интересно, они всё так же пахнут весной?»
В этот миг он вспомнил, как бросил её. Не сказав ни слова, не оставив записки. Он просто ушёл на работу и не вернулся. Его охватил стыд. Нужно было хотя бы послать письмо. Хотя он и правда пытался — тысячу раз. Но так и не смог закончить ни одно. Что может сказать мужчина женщине, от которой вынужден отказаться против своей воли? Особенно если не хочет, чтобы она узнала истинную причину его ухода.
Подняв шляпу с крыльца, он окинул её тело голодным взглядом, в миллионный раз мечтая, чтобы между ними всё сложилось иначе. Тогда он мог бы прожить долгую жизнь рядом с ней, будучи мужем, которого она заслуживала.
— Приятно вновь тебя увидеть.
Она бросила на него ледяной взгляд, снимая фартук и собирая разбитое стекло в ткань.
— Хотелось бы мне сказать, что тоже приятно вас видеть, но, думаю, вы поймёте, что я немного прохладно отношусь к вам.
«Прохладно». Это ещё мягко сказано. На самом деле айсберг на Северном полюсе где-то на градус или два теплее.
Он ожидал большего гнева. Та Кэтрин, которую он знал, проклинала бы его, как шелудивого пса, за то, что он бросил её. Эта Кэтрин была другой — сдержанной, уравновешенной, серьёзной, а не весёлой и игривой.
«Страсть», — понял он, вздрогнув. Вот чего не хватает. Она утратила ту живость, что позволяла ей в один миг смеяться, в другой — рыдать, а затем целовать его две секунды спустя. И он без сомнений знал, чья это вина. Когда тебя бросают, это ломает.
У него скрутило внутренности. Ему есть за что отвечать в этой жизни. Как же ему хотелось, чтобы она не была одной из тех, кому он причинил боль.
— Почему ты не злишься? — спросил он, наклоняясь, чтобы помочь убрать беспорядок.
Кэтрин задумалась. Ей следовало бы злиться, но, как ни странно, когда прошёл первый шок, она обнаружила, что почти равнодушна к нему.
Ну, не совсем равнодушна.
Её чувства можно было бы назвать «равнодушием» примерно так же, как Авраама Линкольна — «миловидным». Лишь мёртвая женщина не ощутила бы влечения к столь красивому мужчине, как её блуждающий подлец, особенно обладающему такой животной, первобытной привлекательностью.
Всё в нём кричало о сексуальности. Она слишком хорошо помнила, каково находиться в его объятиях, силу его длинного, худого тела, ласкавшего её и уносящего в блаженный экстаз. И сейчас,