Глава восьмая
Лия
Мои глаза медленно распахнулись, разум всё ещё окутан туманом сна — яркого воспоминания о моём первом убийстве.
Я сдвинулась к краю кровати, чувствуя, как шёлковые простыни скользят по обнажённым бёдрам и ногам, и уставилась в огромное окно отеля, занимавшего пентхаус в самом сердце Вашингтона. За стеклом, сверкая под утренним солнцем, возвышался культовый купол Капитолия США. Сады, раскинувшиеся вокруг, с этой высоты казались крошечными, но придавали пейзажу оттенок умиротворения.
Я погрузилась в размышления. Сны были мне чужды. Я не видела их с самого детства. Но это был уже второй с тех пор, как я встретила агента Рихтера.
На мгновение ладони затекли, словно я только что вдавила стекло в шею того мужчины.
Тишину нарушил тихий стон. Мужчина рядом со мной протянул ко мне мускулистую руку, улыбаясь с намёком.
Я поднялась и направилась к большому шкафу, не позволив ему прикоснуться ко мне.
— Спасибо. Можешь уходить, — произнесла я, доставая одежду из чемодана.
Он сел, на лице — явное недоумение.
— Уже?
Я взяла сумочку с письменного стола и достала из неё конверт с наличными.
— Да, уже. — Протянуть ему конверт было так же обыденно, как купить чашку кофе.
Он замер, его тёмно-карие глаза встретились с моими. Он был несомненно красив — воплощение средиземноморской внешности, к которой я питала слабость. Это хорошо знали в агентстве. Его имени я не помнила — впрочем, их имена давно утратили значение. С тех пор как умер Эммануэль, я больше не позволяла им оставаться дольше, чем это требовалось. Их роль — краткая передышка от реальности. Этот, похоже, задержался лишь потому, что я случайно заснула.
— Наша сделка завершена, — объяснила я. — Спасибо.
— Я… я бы не прочь остаться с тобой ещё немного, — предложил он.
— В этом нет необходимости. Я жду, что ты уйдёшь, пока я принимаю душ. А я недолго. — Я направилась в ванную.
Часы на тумбочке показывали 9:04. Для меня было крайне непривычно спать так долго, но сны — нечастое явление в моей жизни. В 10:30 у меня была назначена встреча с директором Смитсоновского института, Робертом Майклзом, а времени на завтрак и душ почти не оставалось.
Сначала моё внимание было приковано к Музею изящных искусств в Бостоне, где я собиралась проконсультироваться с их египтологом. Но приоритеты изменились, когда я узнала, что Эмилия Вагнер получила должность главного египтолога в Музее естественной истории при Смитсоновском институте. Она считалась одной из лучших в своей области.
Наша встреча была назначена под предлогом обсуждения моего возможного участия в консультативном совете — точнее, в качестве крупного спонсора Смитсоновского института. Это выглядело бы наиболее логичным объяснением моего визита, если бы кто-то решил задать вопросы. А логичное прикрытие — превыше всего. Всегда.
После душа я с раздражением обнаружила, что эскорт всё ещё здесь.
Я быстро оделась: бюстгальтер, белая шелковая рубашка, кремовая сатиновая юбка поверх чёрных чулок до бедра. Образ дополняли чёрные туфли-лодочки и роскошное кашемировое пончо. Макияж я выбрала естественный, чтобы гармонировал с волосами, аккуратно собранными в пучок.
Эскорт неловко топтался у кровати, теребя рукав, словно провинившийся ребёнок.
— Простите… — пробормотал он, встретившись со мной взглядом. — Я не могу найти свой телефон.
— Он был на диване, — сказала я, наблюдая, как он бросился туда и стал лихорадочно переворачивать подушки. Когда он нагнулся, его свитер задрался, обнажив кусочек подтянутой спины и край мускулистого пресса.
Жар мгновенно разгорелся внутри. Психопаты часто искали утешения в похоти и сексе — это были одни из немногих чувств, доступных им по-настоящему. Я не питала иллюзий, будто отличаюсь. Но мои интересы не лежали в области жестоких фантазий. Моё желание было куда прозаичнее — интимность, рождённая в преданном, любящем союзе. Это было желание, которое я не могла объяснить, загадка, не поддающаяся логике, на которую я обычно полагалась.
Он нашёл телефон и виновато улыбнулся:
— Я уже ухожу. Пожалуйста, не говорите агентству, что расстроил вас. Они… сказали, что вы важный клиент.
Когда он проходил мимо, во мне что-то дрогнуло.
— Подожди!
Он обернулся, снова встретившись со мной взглядом.
Борьба была короткой, но напряжённой. Моё жгучее желание снова ощутить ту мимолётную живость, которую дарил оргазм, сражалось с голосом разума.
Один последний раз, подумала я. Потом он уйдёт, а в следующий приезд в Вашингтон я закажу кого-нибудь нового — чтобы не создавать повторяющихся паттернов, привлекающих внимание «Убийцы с рельс».
— Я заплачу тебе ещё тысячу наличными, если ты трахнешь меня у стеклянного окна.
— Что? — Он выглядел удивлённым — скорее от внезапности предложения, чем от его сути.
Подойдя к окну с видом на Национальную аллею, я описала свою фантазию:
— Я буду стоять здесь, смотреть вдаль. Ты обнимешь меня сзади, будешь шептать на ухо нежности. Изображай, будто мы женаты. Потом начнёшь ласкать меня пальцами и говорить, как сильно хочешь меня. Когда я буду на грани, ты стянешь с меня трусики, войдёшь в меня и скажешь, что любишь. — Я обернулась. — Старайся звучать убедительно. Понял?
Он медленно кивнул.
— Отлично. Если справишься, получишь ещё пятьсот.
Он сжал губы.
— Когда… вы хотите?
— Сейчас, конечно, — ответила я, становясь у окна, принимая роль невесты, зачарованной новым началом. — Мне скоро уходить.
Мой водитель уже ждал у тёмного лимузина, когда я вышла из отеля.
На еду времени не оставалось, но голод был ощущением, которое я давно научилась контролировать. Я умела часами ждать, замирая в идеальной неподвижности — так же, как тогда, когда поджидала Харви Гранда в тесном шкафу его обшарпанного мотеля.
Погружённая в мысли, я смотрела в окно, пока мы проезжали мимо величественных зданий центра Вашингтона. Их монументальная неоклассическая архитектура могла соперничать с великолепием Европы.
Будто сна прошлой ночью было недостаточно, в голове вдруг прозвучали слова моей матери — те, что она повторяла слишком часто в моём детстве:
«Ты что, тупая? Лучше бы ты не рождалась!»
Теперь, оглядываясь назад, я решительно не соглашалась с её утверждением о моей глупости. Более того, я была твёрдо уверена в обратном. Каким бы человеком я ни была, но простодушной — точно никогда.
И всё же я понимала её отвращение ко мне как к личности — и безмолвное соучастие моего отца. Моё воспитание пришлось на эпоху, задолго до появления концепций привязанного родительства и массового интереса к психическому здоровью. В семидесятые и восьмидесятые годы — особенно в маленьких американских городках — репутация семьи, а тем более женщины, подчинялась строгим нормам.