В некоторых островных общинах Тихого океана предположения о чувствах, мыслях и намерениях других людей строго табуированы. Когда жители Нукулаэлаэ (входит в состав Тувалу) описывают мысли, они почти всегда озвучивают только собственные идеи и избегают предположений о том, что могут думать другие. Манагаласы из Папуа — Новой Гвинеи тоже стремятся избегать предположений о намерениях других. А когда дети народа босави пытаются истолковать крики и лепет младенцев, еще не научившихся говорить: «Может, он голоден?» или «Может, он устал?» — их строго ругают родители. «Ты не можешь знать, что происходит в голове другого человека», — говорят они. Мысли и чувства — личное дело, а пытаться угадать, что происходит в разуме другого человека, опасно. Они считают, что умы непроницаемы [68].
Верования и поведение этих островных общин удивили англоязычных антропологов, изучавших их культурные практики. Но еще большей проблемой они стали для христианских миссионеров, которые пытались обратить их в свою веру. Западный священник мог сказать, что они должны публично исповедаться в грешных мыслях, чтобы очистить свою бессмертную душу. Но для таких народов, как босави, тайные мысли — хоть грешные, хоть какие, — только их дело, и ничье больше.
Эти народы островов Тихого океана, не желающие ничего говорить о чужих размышлениях, нашли бы немало родственных душ среди философов. Те часто беспокоятся о «проблеме других умов» [69]. Когда Декарт сказал: «Я мыслю, следовательно, существую», — он аргументировал наличие собственного разума. Прямой доступ к нашим мыслям доказывает нам, что мы существуем. А как же другие? Откуда мне знать, что происходит — и происходит ли — в вашей голове, если я не могу в нее заглянуть?
Некоторые философы доходят до крайности и начинают беспокоиться, что других умов вообще не существует. Что, если все, с кем вы общаетесь, — от бариста, которой вы улыбаетесь, пока она заваривает ваш утренний кофе, до супруга или супруги, с которыми вы прожили большую часть жизни, — на самом деле сложно структурированные зомби, в головах которых не происходит ничего?
Меня этот вопрос не беспокоит. Как и у большинства психологов и нейробиологов, у меня материалистический взгляд на разум. Я считаю, что все мои мысли, чувства, переживания, воспоминания и эмоции как-то зависят от того, что происходит в моем мозге. Если ваш мозг похож на мой и работает примерно так же, мне не нужно будет особых логических кульбитов, чтобы решить, что у вас тоже есть мысли и чувства.
Но есть и другая проблема других умов. Даже если мы согласимся, что у вас есть ум и у меня тоже, мы не можем просто заглянуть в умы друг друга. Так что в одном важном смысле жители Нукулаэлаэ, манагаласы и босави правы. У нас нет прямого доступа к разуму других. Есть лишь интуитивное ощущение, что мы можем заглянуть туда; но на самом деле мировоззрение тихоокеанских народов кажется ближе к истине. Мы день за днем летаем рядом, каждый из нас живет на своей личной планете, в собственном мире, тщательно спрятанном внутри черепа. Как мы можем точно угадать, что думает другой? Откуда нам знать, какова на самом деле жизнь на других планетах?
Оказывается, поиск признаков жизни в далеком космосе не так уж отличается от поиска разумной жизни в головах окружающих. Пока что я вам рассказывал о своеобразной симметрии между задачами, которые стоят перед учеными, и теми, которые вынужден решать ваш мозг, — и о симметрии их решений. Если мы хотим узнать, прячутся ли живые существа на далекой планете в далеком уголке дальней галактики, мы не можем полететь туда и посмотреть. Но мы способны проводить дистанционные измерения — непонятные, расплывчатые снимки атмосферы, окружающей планету, — и выдвигать теории, объясняющие, что может происходить там.
Точно так же мы не можем и попасть в разум другого человека. Когда кто-то сидит прямо перед нами, он все равно мало чем отличается от далекой планеты. Мы не можем почувствовать, какая погода сейчас в его мире. Мы неспособны попасть в его мысли, увидеть эмоции, решения, желания, намерения. У нас есть только неполная картина того, что происходит на поверхности, видимой атмосферы, которая его окружает. О том, что происходит внутри, можно только теоретизировать.
Неуверенность в понимании других людей, скорее всего, вам уже хорошо знакома. Вам не нужен нейробиолог, чтобы знать, что другого человека порой очень трудно «прочесть». Если вы хоть раз задумывались, например, почему ваша подруга рано ушла с вечеринки или коллега, проходя мимо, сказал что-то неприятное, значит, вы знаете, что человеческое поведение неоднозначно. Одно и то же действие может быть совместимо со множеством чувств, мотивов и настроений. Даже простейшие выражения лица способны непреднамеренно сбить вас с толку: вы, например, можете не понимать, действительно ли человек вами недоволен или просто всегда хмурится.
Если наш социальный мир так богат двусмысленностями и неопределенностью, почему общественная жизнь все еще достаточно гладкая? Вы, как и я, скорее всего, не раз бывали и «жертвой», и «виновником» недопониманий. Но в целом наш мир вполне хорошо работает — или, по крайней мере, намного лучше, чем можно было бы ожидать, если бы понимание чужих мыслей и чувств действительно оставалось нерешаемой проблемой, если бы на чужую «планету» попасть было невозможно.
На этот вопрос можно взглянуть и с другой стороны. Когда в 1990-х ученые захотели узнать, может ли жизнь существовать в темных уголках Вселенной, сначала они проверили, есть ли жизнь на Земле [70]. В 1990 году космический корабль «Галилей» должен был пролететь мимо Земли, примерно в 1000 километров от ее поверхности. Возможность была слишком хороша, чтобы ее упустить. Астроном Карл Саган и его коллеги убедили НАСА направить приборы «Галилея» не в космос, а прямо на нас — чтобы увидеть, как выглядит жизнь на Земле, если посмотреть на нее извне.
Изучив измерения «Галилея», ученые нашли в них признаки существования жизни на планете. Спектр отраженного света содержал «красный край» — признак растений, — а в смеси кислорода и метана в атмосфере наблюдался дисбаланс, который мог быть вызван большим количеством живых существ, обитающих на поверхности.
Направлять космический зонд на Землю — где, как мы уже знаем, жизнь есть, — на первый взгляд бессмысленная затея. Однако, сделав это, ученые получили модель того, как жизнь может выглядеть издалека. Держа в уме эту модель, они смогут искать те же признаки жизни на далеких планетах, до которых мы пока не можем (а может, и никогда не