Интерлюдия I. Nullius in verba
Оказавшись в Центральном Лондоне, вы можете свернуть с улицы Мэлл, ведущей к Букингемскому дворцу, и оказаться среди отделанных кремовым стукко особняков на Карлтон-Хаус-Террейс. В одном из этих богато украшенных зданий находятся залы и офисы Лондонского королевского общества.
Основанное в 1660 году Королевское общество — старейшая в мире непрерывно работающая академия наук. Его председателями были такие светила, как Кристофер Рен (астроном и архитектор, построивший собор Святого Павла), Исаак Ньютон (физик и математик, известный упавшим на голову яблоком) и некто по имени Ганс Слоан — который, насколько я понял, получил эту должность потому, что имел огромную коллекцию интересных камней и утверждал, будто изобрел шоколадное молоко [67].
На гербе Королевского общества значится его девиз: Nullius in verba (лат. «Не верь никому на слово»). Этот девиз до сих пор отражает представление ученых о самих себе, господствовавшее сотни лет. Идеалы современной науки можно отследить до времен Научной революции и эпохи Просвещения XVI и XVII веков, когда мыслители постепенно перестали считать авторитет традиционных представителей власти и изучение Священного Писания и древних мудростей лучшим способом познания окружающего мира. В частности, Аристотель написал в «Истории животных», что у поденок четыре ноги (а не шесть), и никто ни разу не удосужился это проверить.
В эпоху науки начали доминировать эмпирические исследования. Ученые стали искать факты, чтобы проверить свои идеи, и именно от входящих данных зависело, выживет теория или погибнет. Тогда, чтобы быть ученым, нужно было сосредоточиться на жестких, холодных доказательства и игнорировать «общеизвестные» истины и апелляции к авторитету. Не верить никому на слово.
Эта формула, «наука = доказательства», до сих пор влияет и на то, что мы, ученые, думаем о себе и что о нас думает публика. Если вы слышите, как какой-нибудь политик говорит, что «опирается на науку» или «прислушивается к нашим ученым», то предполагаете, будто эти слова значат, что он принимает решение, основываясь на полученных тяжким трудом доказательствах и данных, а не на полете фантазии ученого, который дал первый пришедший в голову ответ, когда ему задали важный вопрос.
Но, хотя ценность научных данных для ученых настолько огромна и очевидна, что в подробном объяснении не нуждается, мне кажется, что образ науки как исключительно работы с цифрами и фактами неверен. На самом деле в ней есть элемент фантазии и воображения. И он необходим, чтобы наука работала.
Ученые могут попытаться сказать вам, что работают только с эмпирическим и наблюдаемым — сырыми нефильтрованными данными, которые дает им природа. Но даже самые суровые ученые обычно с радостью покажут вам картинку Вселенной, в которой реальностью управляет множество невидимых, ненаблюдаемых сущностей и сил. Никто никогда не видел электрона, кварка или бозона. Вы не можете наблюдать своими глазами даже давно знакомые силы вроде гравитации — только влияние, которые они оказывают на объекты окружающего мира. Чтобы объяснить, как работает реальность, ученые постоянно ныряют под поверхность непосредственно наблюдаемого мира, гадая и представляя, какие силы работают за кулисами Вселенной.
Конечно, ученые не могут выдумать все. Научные теории — это не сказки. Изящный танец теорий и доказательств, из которого состоит научный процесс, помогает историям, рассказанным наукой, подбираться все ближе к правде. Если вы, как и я, научный реалист — думаете, что воображаемые сущности из лучших теорий, вроде электронов и гравитации, на самом деле существуют, — то истории из мира науки объяснят вам, как на самом деле работает реальность. Но невозможно отрицать, что в процессе рисования этой картинки ученому приходится выходить за рамки непосредственно наблюдаемого — и выдвигать постулаты о том, что мы не видим (и, возможно, никогда не увидим).
В первой части этой книги я рассказал вам историю о мозге как о живущем внутри черепа ученом, который пытается осмыслить окружающий его физический мир. Запертый в лаборатории, ограниченной полостью черепа, он отслеживает сигналы и измерения своих инструментов и сенсоров — формирует гипотезы, чтобы объяснить, что на самом деле происходит в мире вне черепа. В то же время он может и проводить собственные эксперименты: активно действовать, вмешиваясь в жизнь, проверять, как работают причинно-следственные связи, разбираться, какие части материальной реальности поддаются его контролю.
Если посмотреть на вещи «глазами мозга», становится ясно, что осмысление материального мира — совсем не тривиальная задача, и восприятие может быть различными способами искажено, если вы окажетесь в плену неверной гипотезы. Но материальный мир — всего лишь часть реальности, и запертому в вашем черепе ученому нужно еще многое узнать и понять.
После материального мира — мира материи, тканей и атомов, — по словам Карла Поппера, идет второй мир реальности: мир умов, людей и их ментальных состояний, мыслей, чувств, надежд, желаний и страхов.
Ментальные состояния — образцовая «ненаблюдаемая сила». Мои мысли, чувства, желания и намерения управляют моим поведением точно так же, как сила тяготения — вращением Земли вокруг Солнца. Но ни гравитацию, ни чужие ментальные состояния мы не можем наблюдать непосредственно — мы видим только воздействие, которое эти силы оказывают на наблюдаемый мир. Подобно физикам, выдвигающим гипотезы о невидимых силах, мозгу тоже приходится составлять теории и гипотезы, чтобы проникнуть в чужой ментальный мир.
Но скрытыми от нас остаются не только чужие умы. Наш собственный нередко выглядит не меньшей загадкой. На первый взгляд кажется, что у нас есть интроспективное «окно», через которое можно напрямую наблюдать, как меняется наше ментальное состояние, но на самом деле многие уголки разума остаются скрытыми от нас. Нашему мозгу необходима теория о чужих умах, чтобы сориентироваться в ментальном мире другого человека, — но в такой же степени нам требуется и теория о собственном уме, чтобы рассказать о себе самим себе.
И во второй части я покажу вам, как это делается.
Часть II. Мир разумов
Глава 3. Чужие умы
Жизнь на других планетах
«О чем он вообще думал?» или