Конечно, это стереотипы. Мне доводилось видеть и «бездушных» итальянцев, и «душевных» англичан. Но исследования показывают, что в этих стереотипах есть зерно истины. Когда психологи подсчитывают разницу в эмоциональной выразительности между разными странами и культурами, они обнаруживают, что, например, американцы, зимбабвийцы, канадцы и австралийцы более экспрессивны, чем жители Гонконга, Малайзии, России или Греции [74]. Если между культурами действительно есть заметные различия в эмоциональных движениях, а наш мозг использует для своих прогнозов движения, знакомые ему самому, становится яснее, почему расшифровать чувства людей, похожих на нас, легко, а непохожие кажутся загадкой.
Но культура — не единственное, что влияет на внешние проявления чувств. На эмоциональные движения наших тел могут влиять разные факторы. Один из них — скорее всего, вас это не удивит — возраст. С годами наши тела меняются, движения тоже. Роузи особенно интересовалась тем, как это происходит у подростков. В своих экспериментах она изучала движения 11-летних детей и тинейджеров вплоть до раннего взрослого возраста и обнаружила систематическую закономерность: чем старше мы становимся, тем медленнее и стабильнее начинают двигаться наши тела [75].
Но, что любопытно, эти изменения оказались связаны с тем, как меняется наша интерпретация чужих эмоций. Более юные подростки, для которых быстрое движение остается нормой, склонны чаще видеть грусть в нейтральных движениях, а старшие подростки и взрослые, чья базовая скорость ниже, лучше умеют определять эмоции, которые выглядят быстрыми, например радость или ярость.
Можно предположить, что это несовпадение моделей вносит определенный вклад в недопонимание между родителями и подростками. Модель, настроенная на размеренные «взрослые» движения, видит в быстрых, но совершенно заурядных движениях подростка возбуждение или раздражение, даже если тот на самом деле ничего такого не чувствует. И наоборот, типичные движения среднестатистического взрослого — если на них смотреть в рамках модели, настроенной на быструю, детскую активность, — могут казаться необычно, необъяснимо мрачными. Дело не в том, что родители (или дети) специально хотят осложнить вашу жизнь. Просто вы настроены на сигналы с разных планет.
Но, хотя непонимание «отцов и детей» — безусловно важная тема, есть вероятность, что именно несовпадение предсказательных моделей лежит в основе куда более серьезных видов взаимного непонимания — например, таких, которые наблюдаются при аутизме.
Слепота к другим умам
Характерная особенность аутизма — трудности в общении с другими людьми. Уровень сложностей разный, но даже при так называемом высокофункциональном аутизме общение отнимает [76] слишком много сил или людям немного труднее понимать собеседников.
В традиционном понимании аутизма эти трудности общения объясняются неспособностью поставить себя на место другого и понять его точку зрения. Психологи часто называют этот навык «ментализацией», «чтением умов» или «теорией разума». Это умение представить себе суть чужой умственной жизни. Людям с аутистическим расстройством, соответственно, трудно понять других, потому что их способность считывать чужие умы ограничена.
Этот взгляд на аутизм как на «слепоту к другим умам» набрал особую популярность в 1980-х, когда психологи исследовали, как дети с аутизмом и без него описывают чужую точку зрения. Одной из самых влиятельных методик в этой отрасли исследований стали игры о «ложных убеждениях», например тест Салли — Энн [77]. В этом эксперименте ребенок просматривает сценку, разыгрываемую двумя куклами: Салли и Энн. Салли кладет в корзину камешек и уходит. Пока ее нет, озорная Энн перекладывает камешек в другое место — коробку. Салли возвращается, и ребенка спрашивают, где она будет искать камешек.
Эта задача оказывается трудной для любого ребенка, независимо от того, есть ли у него аутизм: чаще всего они говорят, что Салли будет искать камешек в коробке, там, где он и лежит, хотя Салли не видела, как Энн переложила его из корзины, куда поместила его сама. Задача трудна потому, что для верного решения необходимы сложные когнитивные построения: ребенок должен представить себе ум другого действующего лица (в данном случае куклы Салли) и понять, что в чужой голове мысли не такие, как в его собственной.
Нейротипичные дети осваивают решение этой задачи раньше, чем их ровесники с аутизмом. В экспериментах они чаще сообщали, что Салли будет искать камешек в корзине, там, где она видела его в последний раз, а не в коробке, где, как они знают, он лежит. Дети с аутизмом достигают этого этапа позже — некоторые психологи считают это признаком того, что им трудно ставить себя на место других и представлять себе содержимое чужого ума.
Хотя детям с аутизмом обычно удается правильно пройти тест, когда они вырастают, традиционные теории предполагают, что у них все равно сохраняются серьезные затруднения с пониманием чужого ментального состояния даже во взрослом возрасте, — а они, в свою очередь, объясняют, почему им труднее ориентироваться в социальном мире [78].
Галлюцинации чужого разума
Один из запоминающихся примеров того, как мы «видим умы», обнаружили во время экспериментов, которые проверяли склонность «оживлять» и наделять намерениями объективно неживые предметы, видеть «галлюцинации разума» там, где его нет.
Первопроходцами в этой сфере исследований стали Фриц Хайдер и Марианна Симмель в 1940-х [79]. Они придумали очень простой эксперимент. Участники смотрели короткий анимационный ролик, в котором простые геометрические фигуры — пара треугольников, небольшой круг и большой прямоугольник — двигались по экрану. Они перемещались сами по себе и анимированы так, что кажется, будто они взаимодействуют: гоняются друг за другом, уворачиваются, обманывают. Участник должен был описать увиденное.
Строго говоря, в ролике Хайдера и Симмель никакие разумы не изображаются. Это просто последовательность движений фигур. Формально сцену можно описать чисто геометрически. Участник одного из экспериментов именно так и поступил. Он сказал: «Большой непрозрачный треугольник входит в прямоугольник… затем появляются другой, меньший треугольник и круг… они начинают двигаться по кругу… затем большой треугольник выходит» и т. д. Безжизненное, инертное описание.
Но большинство из нас видят совсем другое. Оставшиеся участники описывали движение безжизненных фигур живописными, менталистическими терминами. Вот, например, одно из описаний той же сцены:
Треугольник номер один запирает дверь… и входят двое юных созданий. Несомненно, влюбленные в двумерном мире; треугольник номер два и милый кружок. Треугольник номер один (далее — злодей) видит юных влюбленных…