Рина Белая
Сердце Белого бога. Тенера
Пролог
Когда коснется света тьма,
И вздыбится земля, противясь чуждой воли,
Когда в неравной схватке день и ночь
Сойдутся на бескрайнем поле,
Когда истерзанной души коснется пламя,
А леденящий холод тело поглотит,
Оскалит зубы зверь неукротимый
И вьюгой необузданной с цепи слетит, —
И смертоносное течение, бурлящее от гнева,
Скалою грозной станет перед девой.
Взбешенной демоницей пляшущая буря
Не тронет даже локона ее волос.
Зажжется в сердце ледяном искра,
И тот, кто не способен чувствовать, — полюбит.
Но тьма надежды луч погубит,
Безжалостно в зародыше его задушит.
Земля, познавшая и горе, и любовь,
Земля, чьи руки обагрила кровь,
Земля, чью душу испещряют шрамы,
Земля, чье тело красотой пленяет взор, —
Отвергнет нежных чувств душевные порывы,
И прозвучит в тиши суровый приговор.
Свет возжелает — и возненавидит.
К отвесному обрыву тьма подступит,
Отвергнет луч сияющей надежды мгла
И поглотит ее святая пустота.
Дух к небесам крылатой птицей взмоет
И душу ей свою откроет.
Земля вздохнет и скинет бытия оковы,
И жизни иссякающее пламя
Могучим зверем возродится на Сатае —
Вновь!
Запечатлено на черных стенах Зала Безмолвия. Войти в древнее святилище могут лишь Белые Души — прямые потомки Тацета, несущие в себе искру первозданного холода.
* * *
Город Белого бога стоял, как застывшее видение среди бескрайних ледяных просторов. Его белокаменные дома, словно высеченные из самой вечности, вросли в лед, став частью этого мертвого, но прекрасного пейзажа, а узкие улочки, вымощенные белым камнем, терялись под слоями векового снега.
За окнами домов бушевала вьюга. Она не была хаотичной, не была слепой яростью стихии. Нет, ее порывы словно подчинялись невидимой руке, ритму, который исходил из самого сердца города. В центре Альбадеуса, на площади, окруженной армией ледяных скульптур, стоял дом Белого бога.
Он был огромен, холоден и безмолвен, словно сама суть зимы, воплощенная в архитектуре. В центре дома, в просторном зале с ледяными стенами, стоял рояль. Его черный лаковый корпус контрастировал с белизной окружающего пространства, словно темное пятно на снегу. За ним сидел беловолосый мужчина. Его лицо было спокойным, почти безжизненным, а глаза, светлые, как зимнее небо, смотрели вдаль, словно видели то, что скрыто от других. Его пальцы скользили по клавишам, и музыка рождалась в этом ледяном царстве, сливаясь с ритмом вьюги за окнами.
Она вошла в зал. Ее шаги, хоть и мягкие, оборвали мелодию, которая казалась бесконечной.
Она знала, что он мог проводить часы за своим инструментом, безмолвно отдавая себя звучанию клавиш, и знала, что вмешательство в этот ритуал дозволено немногим. Она была в их числе.
Кончики его пальцев все еще касались клавиш, задерживая последние дрожащие ноты, когда он медленно поднял голову. В его взгляде не было ни раздражения, ни любопытства — лишь спокойное, ледяное равнодушие, как у человека, для которого время давно потеряло смысл.
По меркам людей девушка была красива. Длинные, светлые волосы свободно спадали на плечи, слегка растрепанные легким морозным ветром. Ее кожа была бледной, ровной, с холодным румянцем на скулах. Глаза — внимательные, чуть прищуренные, темные ресницы отбрасывали тени на щеки. Губы неяркие, но очерченные четко.
На ней было длинное меховое пальто, в котором естественные оттенки рыжего и золотистого переливались при движении. В пальцах, обтянутых рукавицами, она держала перо и папку — плотную, с перетянутыми красными ленточками краями.
Он знал, что под ее одеждой, ближе к телу, спрятан флакон с чернилами, чтобы они не замерзли и оставались текучими, готовыми к использованию в любую минуту. Она всегда носила его с собой — привычка, продиктованная суровостью этого мира.
В этой аномальной зоне техника быстро выходила из строя. Батареи садились за считанные минуты, провода трескались от мороза, а любые устройства, даже самые простые, отказывались включаться. Здесь нельзя было ни отправить сообщение, ни сохранить данные в цифровом виде — приходилось полагаться на старые, проверенные веками способы: чернила и бумагу.
— Алатум… — начала она. Ее голос был ровным, тщательно контролируемым.
Она привыкла сдерживать себя, зная, что лишняя эмоция могла превратиться в слабость. Но каждый раз, когда ее взгляд встречался с его, что-то внутри обрывалось.
Она помнила те первые годы, когда страх накатывал паникой, сжимал горло, толкал к бегству. Тогда его присутствие казалось невыносимым, каждый взгляд, каждое движение напоминало о его силе, неподвластной разуму.
Тогда ей хотелось сбежать, лишь бы не ощущать эту давящую, холодную мощь, исходящую от него. Но годы службы научили ее держаться. Страх так и не ушел — он лишь изменился, спрятался глубже.
— Прибыл курьер. Все главы подтвердили свое участие. Они прибудут в полном составе.
В его глазах промелькнула тень насмешки.
— Ингрид, ты здесь только за этим? — его голос прозвучал негромко, но в пустом зале отдался гулким эхом. — Чтобы сообщить мне, что все прибудут?
Он выдержал паузу, словно давая ей возможность осознать бессмысленность ее слов, а затем медленно продолжил:
— Странно это слышать… Конечно, они прибудут. Никто не захочет, чтобы его доминион поглотило ледяное дыхание Тацета.
Пальцы Ингрид сильнее сжали папку.
— Нет… Есть кое-что странное в анкетах одного из телохранителей главы Фристанского доминиона.
Ингрид молча стянула рукавицы, и холодный воздух тут же ужалил ее нежную кожу. Пальцы не желали слушаться, но она упрямо развязала ленточки и аккуратно удерживая папку, достала один из плотных серых листов и протянула ему.
Движение было точным, отстраненным — ни одного лишнего жеста, ни единого шанса случайно коснуться его.
Он взял лист.
Взгляд мужчины упал на фотографию.
На него смотрели чужие, немигающие глаза иномирной хищницы. В графе «Имя» значилось одно слово:
Вьюга.
Он быстро пробежался по данным, взгляд остался бесстрастным, но внутри что-то напряглось. Это определенно стоило его внимания.
Виктор Рейнхольдт фон Дагеросс. Глава Фристанского доминиона, каким-то невероятным образом завладел не только одной из представительниц его народа, но и сумел приручить ее, раз она теперь числилась в его телохранителях.
Слово «приручить» вызвало в нем холодную ярость, которая, как ледяной ветер, пронеслась по его сознанию.
Она была низшей, лишенной силы, одной из тех, кто не имел значения в иерархии Сатаи. Но это было не важно, а вот то, что действительно беспокоило — его мир, его народ, его далекая и прекрасная планета Сатая больше не принадлежали только ему.
Его мысли, обычно ясные и упорядоченные,