Когда он вышел, на нем был теплый халат, накинутый поверх пижамы. Волосы слегка влажные. Запах — резкий, с нотками мыла и металла. Но воздух вокруг него дрожал не от пара — от напряжения. Оно буквально окутывало все вокруг.
«Оно и понятно. Времени почти не осталось, — прозвучал в сознании голос Тенеры. — Пора прощаться».
И вдруг…
Проходя мимо меня, он резко остановился — и, прежде чем я успела понять, что происходит, всадил в мою холку тонкую иглу.
Боль обожгла не тело — разум.
Почему? Почему каждый раз, когда я начинаю доверять мужчине — он обязательно предает?
Инстинкт сработал быстрее мысли. Я рванулась, яростно, с силой, что приходит только от отчаяния. Мои клыки вонзились в его руку — ту самую, которую он будто нарочно оставил перед моей мордой. Кожа, мышцы — я почувствовала, как все это рвется под напором моих челюстей. Почувствовала вкус его крови, горячей, солоноватой, человеческой.
Он не отдернул руку. Лишь зашипел от боли, но остался на месте. Как будто… ждал этого.
Мое сознание мутнело. Волна тяжести накрывала с ног до головы. Я пыталась держаться, но хватка слабела.
И прежде чем тьма сомкнулась, я услышала его голос:
— Прости… но если есть хотя бы призрачный шанс сохранить тебе жизнь — я использую его.
* * *
Мелодия лилась из-под его пальцев — ровная, безупречная, как застывший свет звезд, — и вдруг споткнулась.
Один неверный аккорд.
Пальцы застыли над клавишами.
Музыка исчезла.
Такое не случалось… сотни лет.
Он замер. В комнате воцарилась тишина — густая, почти осязаемая.
Низшая.
Она ослушалась его прямого приказа.
Такое… возможно?
Даже лорды, чьи души пульсируют светом, не смели игнорировать его волю.
А она…
Черная душа, слабая словно корень, вырванный из земли. Созданная лишь для того, чтобы отражать чужие мысли, чужие желания. Она должна была повиноваться без раздумий — как тень следует за светом.
Но полночь давно миновала.
А ее все не было.
Почему?
Холод начал расползаться по комнате. Глянцевый корпус рояля покрылся инеем. Сначала — едва заметным. Потом — плотнее. И вот уже морозные узоры, изломанные и острые, потянулись от клавиш и корпуса к крышке.
Он вновь позволил гневу вырваться наружу — и тот, не встретив преграды, сковал все вокруг ледяной тишиной.
И виною всему — низшая.
Неугодная.
Он провел ладонью по замерзшей поверхности рояля. Кожа не чувствовала холода, ведь он сам был его источником.
Завтра.
Он решит это проблему.
Но не сейчас.
Потому что сейчас…
Он даст ей эту ночь.
А потом…
Потом он напомнит ей, что значит гнев Белого бога.
Глава 12
Сознание вспыхнуло резко — даже болезненно резко.
Воздух вокруг мгновенно стал тяжелым, густым, словно перед грозой.
Я лежала на полу.
А напротив сидел Виктор. Лицо — бледное, уставшее, будто он не сомкнул глаз всю ночь.
Я резко поднялась. Мышцы — затекшие, будто налитые свинцом, — отозвались болью, но ее тут же сожгла другая сила.
Ярость.
Горячая. Бешеная. Обжигающая изнутри.
Я чувствовала, как волна злости проносится по телу: от холки до самых кончиков когтей. Сердце колотилось, глухо, отчетливо — и каждый удар будто толкал меня вперед, приказывая разорвать его. Без предупреждения. Без раздумий.
Но Виктор не двигался.
Он просто смотрел. Спокойно, внимательно.
И это… остановило.
Когда первый порыв прошел, когда красная пелена перед глазами медленно спала, я заставила себя выпрямиться и отвернулась. Уставилась в окно.
Утро.
Светло.
Виктор тихо выдохнул.
— Признаться, — сказал он хрипло, — я думал, ты меня сожрешь.
Я даже ухом не повела.
Он встал, подошел к столу и взял кожаный тубус. Движения были осторожными. Левая рука не двигалась — он держал ее прижатой к груди.
— Нам пора.
Он повернулся ко мне:
— Вьюга, давай… сделаем все, чтобы остаться в живых.
Я медленно разжала когти.
Ненавижу мужчин.
А когда они оказываются столь глупы — это особенно невыносимо…
Когда мы вошли в зал Единства, нас встретило то же ровное, равнодушное пространство: черные столы, выстроенные по идеальной окружности и высокие кресла по периметру; и те же взгляды: острые, тяжелые, полные недоумения.
Все они слышали, как Верховный приказал мне явиться, а я ослушалась. Они ждали расплаты. Ждали, что вот сейчас, в эту секунду, магистр войдет — и я превращусь в ледяную статую. Как те, кто осмелился поднять на него оружие.
Но он даже не посмотрел в мою сторону.
Вошел. Встал в центре. Попросил Ингрид собрать подписанные бумаги. И когда она бесшумно удалилась, начал говорить.
Голос его был ровным. Даже слишком.
— Малрик Орос де Карвас.
Пальцы, до этого барабанившие по столу, резко сжались в кулаки. С места поднялся массивный мужчина с толстой шеей, обвитой серебряными кольцами.
Обычно он держался уверенно, глядя на всех сверху вниз.
Но сейчас… сейчас все было иначе.
— Тридцать две деревни. Пятьсот тридцать семь детей, выращенных с подавленными реакциями страха, вины и воли. И это только за последний год.
— Откуда вы… — он задохнулся, словно воздух вокруг внезапно стал густым, как сироп. — Эти данные… они…
— Девять лет назад я уже выражал свою озабоченность, — напомнил верховный. — Ты обещал пересмотреть политику Симарии. Но вместо этого лишь усилил контроль.
— Это была вынужденная необходимость! Юг региона нестабилен! Если бы мы не ввели программу адаптации — там началась бы резня! Я… я только хотел… порядка!
Верховный поднял руку.
Малрик судорожно вдохнул. На лбу выступил холодный пот.
— Прошу… дайте мне шанс. Еще один. Я… я все исправлю. Клянусь! Прямо здесь. Перед вами. Я все изменю. Пусть мои дети умрут, если я солгу! Я верну свободу. Я сам разберу лаборатории. Позвольте… позвольте мне искупить…
Короткий, точный жест. И Малрик Орос де Карвас превратился в ледяную глыбу.
Его последнее выражение — мольба, скованная ужасом, — навсегда застыло в прозрачном саркофаге.
Верховный обратился к следующему правителю.
Я пыталась понять, почему одних вызывали, а других — нет? Почему одни вопросы Верховный разбирал дотошно, вырывая правду с хирургической точностью, а другие — лишь касался, словно пробуя на вкус?
Но никакой логики не было.
Зато была ложь.
И за ложь он наказывал.
А еще был страх.
Каждый раз, когда он завершал беседу с очередным правителем, я замирала, ожидая услышать имя Виктора.
Но его имя так и не прозвучало. Как и имена большинства.
Некоторые, закончив разговор, оставались стоять — теперь уже навсегда, закованные в лед.
Другие опускались в кресла — бледные, с трясущимися руками, словно