Скользнув вдоль стены, я добралась до торбы и когтем приподняла край. В полутьме мелькнули знакомые очертания — гладкие, округлые, вырезанные из дерева. Мои фигурки. Я застыла, не в силах поверить. Он взял их с собой. Зачем? Это ведь был просто мусор — остатки мыслей, застывших в дереве. Почему они здесь, среди скал, рядом с ним?
Я отбросила лишние мысли, проглотив удивление. Сейчас не время. Сейчас я знала лишь одно: у нас есть дерево, когти и желание быть полезной. Все, что нужно, чтобы развести огонь.
Я вывалила содержимое торбы прямо на камень. Когти прошлись по дереву — один резкий удар, второй. Фигурки трескались, распадаясь на щепки. Запах свежей стружки смешался с сыростью камня.
Я сгребла щепки в кучу, ударила когтем о камень. Искра вспыхнула и погасла. Еще раз — ярче. Еще. Вскоре пламя дрогнуло и схватилось за дерево. В темноте пещеры вспыхнул маленький живой свет. Огонь зашипел, отбрасывая оранжевые блики по стенам.
Я отступила, давая пламени место дышать, и отошла в тень, туда, где стены сходились в узкий каменный угол. Тьма казалась безопасной — привычной. Я сменила ипостась, облачилась в одежду и затаилась. Пусть готовят мясо, пусть все идет, как должно.
Белый Бог подошел к костру. Отблески пламени легли на его лицо, вырезая в свете безупречные линии. Он не спешил — дождался, пока дерево прогорит — пока жар станет ровным, глубоким, без огня, только с дыханием углей. И осторожно, размеренно разложил куски мяса. В пещере тут же разлился запах крови, жира и дыма. Он следил за жаром, и когда пламя становилось слишком сильным, в пещеру врывался порыв ледяного ветра. Снег ложился на угли, таял, шипел, превращаясь в тонкие струйки пара.
Когда мясо прожарилось, он поднял один из кусков, проверил, чтобы кровь больше не стекала, и подошел… не к Высшей. Ко мне.
— Возьми, — сказал он, протягивая мне кусок мяса.
Я не сразу поняла, что происходит. Но уже в следующий миг в голове мелькнула простая, правильная мысль: он хочет, чтобы я отнесла мясо Высшей.
Конечно. Кому же еще? Как могла я подумать иное?
Я поднялась, собираясь исполнить его волю, но он шагнул ближе и встал передо мной — так близко, что я почувствовала на коже тепло его дыхания.
И в тот миг его голос — не просто звук, а прямое прикосновение к сознанию — прозвучал во мне:
«Тенера. Это для тебя. Я хочу, чтобы ты поела».
Я застыла. Даже метель снаружи, казалось, ослабила свою хватку — будто и она понимала, что в этот миг рушится не просто порядок, а нечто большее, чем вековые законы.
Он стоял неподвижно и смотрел прямо в мои глаза. Смотрел спокойно. Как смотрит тот, кто не знает границ. Он волен делать все, что пожелает, ведь для него нет запретов. Но для меня — есть. Они вырезаны когтями на моем теле, запечатаны в каждом шраме, в каждой старой ране. И я не могу позволить ему стереть их, даже если в его голосе нет угрозы, даже если в его жесте — не власть, а нечто, чему я не хочу давать имя.
Я смотрела на него и знала: он видит все — мое непонимание, растерянность, страх.
Настало время, чтобы он услышал и мою просьбу.
— Я — низшая. Та, что не может защитить ни свое тело, ни свое сознание. Все, что я могу — это просить. Просить тебя не нарушать законов впредь и не ставить меня вне системы. Не пересекать границ, где твое обращение ко мне как… к равной, лишает меня последнего — понимания, кто я и где мое место.
Я добавила тише, чтобы слышал только он:
— Ты — божество, власть, закон. А я — та, кем рождена быть. Существо, исполняющее долг. И мой долг — не в том, чтобы делить с тобой трапезу. Я создана служить стае, защищать ее, быть частью круга жизни, который держит мир в равновесии.
Он молчал. Долго. Потом его взгляд изменился — стал холодным, отстраненным.
— Твой выбор — это… унижение? — спросил он.
Я растянула губы в печальной улыбке и тихо произнесла:
— Я ненавижу унижение. Но бессилие ненавижу больше. Поэтому мое обращение к тебе — не просьба, а мольба. О праве быть. О праве пройти путь, который мне дан. Хранительница жизни всегда говорила: низший существует, пока подчиняется. Только служа высшим, можно наполнить душу светом и переродиться в новом теле.
Я опустила взгляд и выдохнула — спокойно, почти мягко:
— Я не прошу свободы. Я прошу позволения исполнить долг. Вернуться туда, где мое место.
Он не отводил глаз. Его лицо оставалось непроницаемым, и лишь тишина между нами становилась все тяжелее — будто сам воздух отказывался двигаться.
— Нет, — сказал он наконец. — Я не отпущу тебя.
В груди что-то болезненно дрогнуло. Я не имела права просить объяснений, но слова сорвались сами:
— Почему? В чем причина?
Он медленно выдохнул, и от этого выдоха воздух будто стал холоднее.
— Причина — в тебе.
Я опустила голову. Все встало на свои места. Конечно. Я сама виновата. Мое поведение, неосторожные слова, взгляды — все это могло показаться дерзостью. Его отказ — наказание. Способ проучить меня.
Я постаралась говорить спокойно, как учили — без тени возражения:
— Я понимаю. Мое поведение было недопустимым. Я исправлюсь. Буду следовать законам и больше не допущу ошибок.
Он смотрел на меня долго, будто вслушивался не в слова, а в то, что скрывалось за ними. Потом произнес без всякой интонации:
— Нет.
Слова упали, как камни. Без гнева, без объяснения, без видимой причины — только сухая уверенность существа. И его неоспоримая воля, перед которой вся моя сдержанность и покорность превращались в пепел.
— Но почему? — вырвалось у меня. — Я говорила правду: в этом мире нет никого, ради кого я посмела бы нарушить закон.
Он не ответил. Просто взял и вложил в мою ладонь толстый кусок мяса, но сделал это так, что мои пальцы оказались внутри его ладони.
— Ешь, — сказал он коротко.
Я смотрела на мясо, которого не должно было быть в моих руках, и на его пальцы, сжимавшие мои, — и не понимала.
— Я не могу делить трапезу