И тут я поняла: я не чувствую ветра. Снежные вихри били со всех сторон, размывали границы, превращали ночь в белую бездну, но не касались меня.
Это было неправильно. Не по законам природы. Но какое это имело значение, если Саир умирал?
— Все имеет значение, — сказал он спокойно. — Я сохраню ему жизнь, при одном условии.
— Не будет никаких условий. Наказывать его за то, что он приблизился ко мне… несправедливо. Нет такого закона!
— Тогда он умрет.
Он произнес это просто, без угрозы — как тот, кому было все равно на чувства, на законы, на справедливость.
— Чего ты хочешь?
Он чуть наклонился вперед.
— Подари свой поцелуй мне.
Глава 33
Подарить ему поцелуй?
Мысль ударила так резко, что я едва удержала дыхание.
Я — низшая. Он — Белый бог.
Мы даже стоять рядом не можем.
— Тенера, — произнес он ровно, — ты смотришь мне прямо в глаза. Кричишь на меня. Обвиняешь в несправедливости. Осуждаешь мои действия.
Он сделал паузу, чуть наклонив голову.
— Раз ты допустила все это, значит, и поцелуй можешь допустить.
Я выдохнула, не зная, смеяться мне или провалиться сквозь лед.
— Может… ты просто убьешь меня? — спросила я, и в голосе действительно звучал оттенок надежды. Умереть казалось проще, чем переступить такую черту.
— Так ты его не спасешь, — ответил он без колебаний.
Как будто все сводилось только к этому…
Я сделала шаг, подняла руку и почти механически коснулась его груди. Он стоял неподвижно, но в этом спокойствии чувствовалась странная сосредоточенность.
Я приподнялась на носки, хотя это и не требовалось — он сам наклонился, сокращая расстояние.
Наши губы соприкоснулись и… ничего чудовищного не произошло. Мир не исчез. Я не умерла.
«И из-за этого люди теряют голову?» — мелькнула мысль. Сразу за ней — другая: — А что я вообще ожидала? Взрыв звезд внизу живота?
Он дал мне время на эту нелепую мысль, а затем прижался чуть увереннее. Мягкое давление заставило мои губы приоткрыться. Он коснулся глубже, теплее — и этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то дрогнуло.
Я попыталась разложить ощущение на простые элементы: тепло, мягкость, давление. Но он услышал этот внутренний монолог и безжалостно его оборвал. Его язык скользнул внутрь, и это движение оказалось слишком уверенным, слишком живым, чтобы рядом могли существовать какие-то мысли. От неожиданности я выдохнула — прямо ему в губы.
И то, что начиналось как плата, вмиг перестало ей быть.
Я поняла это в тот миг, когда вложила дыхание в поцелуй и позволила ему стать настоящим. Он задавал ритм — нежный, плавный, будто подчиняясь мелодии, которую слышал один он. Я отвечала, не пытаясь понять, как именно это работает. Мое тело отзывалось дрожью, такой тихой, что ее можно было принять за холод, если бы он не стоял так близко.
В какой-то момент он стал единственным способом дышать. Мысли исчезли. Остался только поцелуй: глубже, чем я ожидала, и мягче, чем я могла представить. Мое тело предавало меня — оно тянулось к нему, будто боялось потерять его тепло.
Когда он отстранился, воздух, ворвавшийся между нами, обжег легкие.
Я тяжело дышала, уткнувшись лбом ему в грудь. Его ладони на моей талии удерживали меня, не давая упасть.
— Ты нужна мне, Тенера, — сказал он. Его голос был низким, непривычно мягким.
Когда дыхание вернулось, а сердце наконец перестало биться в висках, в голову пришла нелепая мысль:
«Просить его оставить меня в стае… сейчас, наверное, не лучшее время…»
Он сначала будто не понял. Потом его ладони на моей талии напряглись — пальцы сжались так, будто он удерживал не меня, а контроль над собой. Он медленно отстранился ровно настолько, чтобы увидеть мое лицо.
— Ты хочешь, чтобы я оставил тебя здесь? Рядом с ним?
Он склонил голову чуть ближе, и в этом движении не было ни нежности, ни спокойствия. Только напряжение, сдерживаемое с огромным трудом.
— Этому не бывать.
Он развернулся и коротким жестом велел следовать за ним.
Я пошла за ним молча, как подобает низшей, и только тогда поняла, как горят мои губы.
Дом Хранительницы встретил густой тишиной.
Когда он сказал, что жить я буду с ним, это прозвучало не как предложение, а как решение, принятое за нас обоих.
Я не подняла головы. Не пошевелилась. Даже не позволила себе мысли о возможном ответе.
Он обернулся. Я почувствовала тяжесть его взгляда, но продолжала стоять, как следует низшей, ожидая, что он решит дальше.
— Ложись спать, — бросил он коротко и вышел.
Я улеглась, принимая его слова как обязательство.
* * *
Мы покинули стаю с первыми лучами Рете. Высшая по-прежнему была слишком слаба, но Алатум не обращал на это внимания. Все, что его заботило теперь, — как можно быстрее уйти из стаи и добраться до города, где он сможет завершить то, что начал на Земле.
Я двигалась рядом с Высшей, поддерживая ее под локоть, чтобы она не оступилась. Уверенным был только ее вид: стоило мне ослабить хватку, и ее ноги словно подламывались. Поэтому мы продвигались медленно, делая частые остановки.
Сначала дорога шла вдоль скального хребта, потом постепенно спустилась в узкое ущелье. Вьюга, мучившая нас последние всходы, наконец, стихла. Снежная пыль больше не хлестала по лицу, ветер ослабел; резкие порывы сменились холодной, почти спокойной тишиной. Воздух оставался ледяным, но уже не сопротивлялся каждому вдоху.
Идти стало легче.
Когда перед нами открылся город, я невольно остановилась. Сит-Амет оказался настолько огромным, что казалось: легенды приуменьшали его величие. Город будто был частью самой горы. Террасы тянулись вверх ярус за ярусом, подобно ступеням, ведущим прямо в небо. Их края украшали тонкие, скованные льдом колонны. Сами здания не имели четких границ. Их стены переходили в выступы скалы, а крыши терялись в ее уступах.
У подножия картина менялась. Там, где камень встречался с землей, стояли простые жилища. Здесь жили низшие. Эти дома не стремились ввысь. Они твердо стояли на земле, будто знали свое место и не пытались изменить его.
Высоко, на самом верху Сит-Амета, возвышался храм. Он не был огромным, скорее, казался неизменным. Будто выточенный из самой верхушки горы. Его стены сияли так, словно покрыты инеем, но ни один луч солнца не мог растопить этот блеск.
— Там мой дом, — неожиданно спокойно произнес Алатум и указал на верхний ярус — на белую грань скалы, где тонкая тень едва заметно обрисовывала вход. — Я хочу,