Глава 2
Преодолев слабость и усмирив на время бурлящий поток чужих, горьких воспоминаний, я выбрался из мрачной заброшенной усадьбы наружу. Воздух, хотя и холодный, пахнул свободой и сырой землей после недавнего снега.
Дорога, узкая и протоптанная, вилась меж заснеженных холмов, поросших колючим кустарником, чьи голые ветви постоянно цеплялись за плащ.
Я двигался уверенно, почти не задумываясь о направлении. Тело знало путь. Ноги без участия разума обходили знакомые корни и промоины.
Но это знание было… странным. Как будто я читал маршрут из старой, пыльной книги — факты знакомые, детали на месте, но личного переживания, ощущения «своей» тропы не было. Лишь холодное осознание: «Здесь надо свернуть», «Там — пригнуться под веткой». Чистая физиологическая память.
Наконец, холмы расступились. Вдалеке, в ложбине, окруженное голыми зимними деревьями, показалось поместье. Оно не должно было поражать роскошью, скорее — подавлять своим мрачным величием. На меня, правда, оно никакого особенного эффекта не произвело. Видел здания и помрачнее. Да и что говорить, величественнее.
Большое, сдержанное, лишенное вычурных украшений. Высокие, темные стены из грубо отесанного камня, узкие, как бойницы, окна под самыми крышами, и те самые изогнутые, словно когти дракона, кровли. Чертова крепость, а не дом.
Инстинкт, выкованный годами унижений, заставил меня свернуть с основной дороги задолго до парадных ворот. Главный вход — для господ, для «настоящих» членов семьи. Мне туда путь был заказан просто по причине происхождения этого тела.
Вместо этого я обошел массивное здание по периметру, прижимаясь к стенам, используя редкие кусты и выступы кладки как укрытие. Морозный воздух щипал легкие, но движение согревало.
Боковая калитка. Потайная, невзрачная, почти сливающаяся со стеной. Использовалась слугами для хозяйственных нужд или тайных выходов, о которых не сообщалось господам.
Моя рука сама потянулась к скрытому в камне рычагу, пальцы нащупали знакомые выемки. Одно из тех немногих телесных воспоминаний, что работали четко, без помех и посторонних мыслей. Механизм слегка скрипнул, но поддался — этим ходом пользовались довольно часто.
Я проскользнул внутрь, вжавшись в тень стены, и калитка тихо захлопнулась за мной.
Никем не замеченный. Ни стражей на стенах, ни суетливой прислугой во дворе. Двор, кстати, оказался пустынным и унылым, вымощенным тем же серым камнем.
Я быстро пересек его, миновал несколько подсобных построек и юркнул в низкую, неприметную дверь, ведущую в служебный коридор. Воздух внутри сразу стал теплее, гуще, насыщеннее запахами: воском, древесиной, старой пылью и… чем-то съестным.
Именно в этот момент тело напомнило о себе с новой силой. Глухое, требовательное урчание прокатилось у меня в животе. Оно нарастало с каждой минутой, подтачивая остатки концентрации, напоминая о хрупкости этой новой, юной оболочки.
Чужие воспоминания о презрении и боли можно было отодвинуть, заглушить волей. Эту простую, земную потребность — может, и можно было, однако делать этого не хотелось совершенно. К тому же я всегда любил вкусно поесть. Я позволил себе поддаться ей, ускорив шаг. Направлялся к источнику запахов — к кухне.
Шум нарастал по мере приближения. Шелест ножей, шипение чего-то на раскаленной поверхности, глухие удары теста о стол, перекликающиеся голоса на каком-то местном диалекте. И запахи! Они обрушились на меня, как волна, когда я толкнул тяжелую, обитую железом дверь. Жареное мясо, лук, чеснок, дымок от дровяной печи, свежие травы — петрушка, укроп, что-то еще, острое и пряное. Пар стоял столбом, заволакивая высокие сводчатые потолки.
Первым в глаза бросился повар — мужчина лет пятидесяти с седыми висками, лицом, изборожденным морщинами, и тяжелым, пронзительным взглядом, он стоял у огромного очага и мешал что-то в массивном котле.
Его движения были резки, точны, лишены суеты. Помощники — двое парней и девушка — крутились вокруг: один рубил гору овощей на огромной колоде, другой месил тесто в широком корыте, девушка нанизывала что-то на вертел. Все работали молча, сосредоточенно, понимая друг друга с полуслова, полувзгляда.
И… это было знакомо. Не по чужим воспоминаниям, а по сути. Для меня, алхимика, десятилетиями изучавшего взаимодействие элементов, энергии, тончайшие изменения состояний, это зрелище било в самую суть.
Это была своего рода алхимия! В самой своей примитивной, но оттого не менее совершенной и жизненной форме. Только вместо реторт и тиглей — медные кастрюли и чугунные сковороды. Вместо сложных алхимических печатей, требующих ювелирной точности, разделочные доски и щепотки специй, добавляемые с интуитивной точностью опытного мага.
Огонь очага заменял печь, кипящая вода и шипящий жир были растворителями и катализаторами. Превращение сырого в съедобное, хаоса ингредиентов в гармонию блюда — разве не высшая цель этого ремесла?
Слуги заметили мое появление. Взгляды скользнули в мою сторону — быстрые, оценивающие. Немного настороженные, но хотя бы не враждебные. В памяти тела всплыли обрывочные сцены: юноша, крадущийся сюда, чтобы спрятаться от ледяного презрения «семьи» вверху.
Он помогал здесь по мелочи: чистил корнеплоды, таскал воду из колодца во дворе, иногда, украдкой, пробовал еще теплые лепешки или кусочки мяса. Повар, этот суровый на вид мужчина, никогда не гнал его прочь, лишь бросал короткий кивок или хмурое «не мешай».
И сейчас его тяжелый взгляд упал на меня, задержался на мгновение, и… он так же коротко кивнул, прежде чем вернуться к своему котлу.
Я подошел ближе, к краю огромного дубового стола, и опустился на низкую скамью. Сидел тихо, наблюдая. Но не просто так. Мой разум, отточенный годами анализа, сам начал отмечать, раскладывать на составляющие.
Температуру пламени в разных частях очага — где бушует, где тлеет. Как меняется цвет и консистенция жидкости в котле при добавлении горсти мелко нарезанной зелени.
Как поверхность мяса на вертеле покрывается корочкой, удерживая сок внутри. Реакцию медной посуды на соль и уксус, оставляющую легкий зеленоватый налет.
Все это были процессы. Цепочки реакций. Пусть и не магических в прямом смысле, но подчиняющихся своим, железным законам физики и химии. Живая алхимия повседневности.
— Что сегодня на ужин господину подавать будем? — вдруг спросила девушка.
— Я думаю, что сегодня можно будет просто сделать утку… в кисло-сладком соусе, — немного подумав, ответил повар, — а на гарнир запечем картошки. И давайте шустрее! Время идёт!
Эти слова послужили триггером для воспоминаний о семье паренька, чье тело я теперь занял. Патриарх рода, несмотря на довольно внушительную родословную, оставался при этом довольно непривередлив к еде.
Он почему-то всегда предпочитал более простые блюда. Возможно, это было из-за того, что, он больше пятнадцати лет провел в армии, а может быть, это просто