Полицейский еще не договорил.
– Теперь вы в курсе, – продолжил он. – А значит, нет никакого смысла здесь торчать. Все кончено. Так что давайте-ка расходиться, пока мы тут все не простудились. Помитинговали, и хватит. Сворачиваемся. Пора домой.
Может, я бы и не заплакал, если бы не услышал всхлип за спиной, где стояла наша футбольная команда. Слезы переполнили глаза и сердце. Дедушка схватил меня за руку, сжал крепко-крепко. Сказать нам было нечего.
Все кончено.
Я не видел и не слышал, как подъехала машина. Казалось, она появилась перед нами внезапно, словно ниоткуда.
Когда дверцы распахнулись, в душе шевельнулось слабое любопытство: кто это? Но в общем-то, мне было уже все равно – так отвратительно я себя чувствовал. Первой показалась девочка, я бы дал ей лет десять-одиннадцать. А вслед за ней выпрыгнула собака на поводке.
Это был спаниель – бело-рыжий, похожий на Пса. Очень похожий на Пса.
Одной рукой девочка держала собаку, а другую протянула человеку, вылезавшему с заднего сиденья. Когда он выбрался наружу и встал во весь рост, я увидел, что это военный – в форме цвета хаки и фуражке. Грудь у него была увешана медалями. Он шел, опираясь на трость, и как-то странно глядел по сторонам. Я мигом догадался, что он озирается, как слепой, – смотрит, но не видит.
Девочка все пыталась удержать собаку.
– Дедуля, – прошептал я, – это же сержант Броуди! А это, наверное, Тенька. Да точно она!
Похоже, в толпе тоже поняли, кто это, – люди же читали дедушкину статью, – и все захлопали. Две собаки – Тенька и Пес – сблизили носы, бешено виляя хвостами.
– Прошу прощения за опоздание, – сказал военный. – Пробки… К тому же вся эта волокита в Лондоне заняла гораздо больше времени, чем я рассчитывал, да, Джесс? Ах да, это Джесс, моя дочь. А я, к слову, сержант Броуди. Старый друг Амана.
Тенька и Пес нюхались, повизгивая от радости.
Долгое время мы стояли, не зная, что сказать. Наконец дедушка нарушил молчание.
– Боюсь, вы слишком поздно, – проговорил он. – Нам только что сообщили, что Амана и его мать увезли отсюда еще утром, до того как мы приехали. Они уже летят в Афганистан. Так что мы все опоздали.
Тенька между тем деловито обнюхивала мои ноги.
– Вы уж ее извините, – сказала Джесс, пытаясь оттащить собаку. – Ее по жизни нос ведет. Такая уж она у нас.
Пес ни на шаг не отходил от Теньки. По-видимому, решил, что нашел себе подружку, с которой самое оно вместе нюхать и вилять хвостом.
– Нет-нет, вовсе мы не опоздали, – с улыбкой возразил сержант Броуди. – Вы, похоже, новостей не слышали?
– Каких таких новостей? – спросил я.
– Про вулкан, – ответила его дочка, – в Исландии. В небо поднялось огромное облако пепла, и самолеты не летают – вообще не летают, ни в Афганистан, ни куда бы то ни было еще. Все аэропорты закрыты.
– Да-да, – подхватил сержант Броуди. – Я сейчас все объясню. Когда Джесс утром прочитала мне статью, я тут же позвонил в полк, поговорил с командиром, рассказал ему всю историю – отчасти он с ней и так знаком, – и он повез меня в Лондон, к министру.
Он постучал по серебряной награде на груди.
– Вот эта побрякушка, которую мне дали, – Военный крест, – она открывает кое-какие двери, есть от нее определенная польза. Я всегда знал, что с этой наградой мне повезло. Множество других ребят заслуживали ее не меньше меня. По совести говоря, с вулканом повезло тоже – и, если бы не все это везение, Аман с матерью наверняка уже улетели бы. Но они остаются. Особый случай, как выразился министр, когда выслушал меня, совершенно особый случай. Да, черт возьми, особый! Аман был хорошим другом всем нам – нашему полку, нашей армии. А друзьям надо помогать – вот что я сказал министру. Он снял трубку и тут же остановил депортацию. Я лично поговорил с Аманом и его матерью по телефону, сообщил им добрую весть. Ох и обрадовались же они! Сейчас они уже едут домой.
Мы стояли, пытаясь в полной мере осознать сказанное, а новость между тем стала распространяться среди демонстрантов. Когда она разлетелась по толпе, все на радостях принялись обниматься, вопить и улюлюкать. Многие расплакались. А потом мы снова дружно затянули песню из «Поющих под дождем» – хотя это было уже не в тему, если вы понимаете, о чем я.
Но миг настоящего счастья для нас с дедушкой, для дяди Мира и его семьи, для каждого из собравшихся наступил примерно час спустя, когда на дороге появилась машина. Из окна нам махали Аман и его мать. Аман выпрыгнул из салона, увидел Теньку и со всех ног кинулся к ней. Опустился на корточки, обхватил ее обеими руками и прижал к себе. Я стоял рядом с ними, вокруг толпилась вся наша футбольная команда – мы снова были вместе.
Несколько секунд никто не произносил ни слова. Тенька принялась лизать Аману ухо, он захихикал. А потом поднял взгляд на мать:
– Вот видишь, мама, я же говорил: она меня узнает. Я же говорил!
– Аман? – сказал сержант, протягивая ему руку. Аман поднялся и пожал ее.
– Я вам писал, – тихо проговорил Аман. – Но вы так и не ответили…
Сержант нахмурился и кончиками пальцев коснулся лба, словно испытал боль.
– Прости меня, Аман, – проговорил он, – но я ничего не получал. У меня, бывает, что-то теряется – то одно, то другое… Тут ведь вот какое дело. Я последние несколько лет всё по больницам. Пятнадцать операций. СВУ. Дорожная мина. Увы, в тот день Теньки со мной не было. Будь она рядом, беды бы не случилось. С тех пор меня всё латают не залатают. Сделали новую ногу, новую руку. Надо сказать, сработали на совесть. Но вот с глазами врачи ничего поделать не могут. С того дня, как это случилось, я ничего больше не вижу.
Аман отступил на шаг, и я понял, что он только сейчас заметил трость, на которую опирался сержант.
– Простите меня, – пробормотал он. – А я все обижался, что вы не отвечаете, иногда даже злился на вас…
– Ну ты же не знал, – отозвался сержант. – Тут никто не виноват, Аман. Виновата мина. Виновата война. Да и потом, в конце концов мы же встретились, так? «Во всем ищи светлую сторону, кому-то сейчас хуже, чем тебе», – любила говорить моя бабуля. И ведь это правильно! Для меня все могло закончиться гораздо плачевнее – как для некоторых наших ребят. Когда после ранения меня привезли на родину и положили в госпиталь, я рассказал