– Здорово вы ее, – шепнул он, украдкой показывая мне два больших пальца.
Тенька
Дедушка
Мэтт был прав: в «Монополию» Аман играл мастерски. За час он скупил почти весь Лондон, а я разорился и угодил в тюрьму.
– Вот видите? – воскликнул он, торжествующе вскидывая кулаки. – В бизнесе я соображаю. Это у меня от отца. Он был фермером. Мы тогда еще в Бамиане жили, это город такой в Афганистане. Он держал овец – огромное стадо, лучшие овцы в долине. А еще выращивал яблоки – большие такие, зеленые. Я люблю яблоки.
– У меня в саду вкусные яблоки растут, – отозвался я. – Розовые, нарядные. «Джеймс Грив» сорт называется. Я тебе в следующий раз принесу.
– Не разрешат, – печально сказал Аман.
– Попытка не пытка, – ответил я. – «Монополию» я же пронес?
На это он улыбнулся. И вдруг подался вперед и, не обращая внимания на мать, стал сыпать вопросами: где я живу, кем работаю, за какую футбольную команду болею. Я понял, что Мэтт много ему обо мне рассказывал, и меня это очень порадовало. Но больше он говорил про Мэтта: что получил все его письма, однако в конце концов решил не отвечать, потому что ясно, что больше они никогда не увидятся. Только душу рвать.
– Не говори так, – сказал я. – Увидитесь или нет – откуда тебе знать?
– Да все же и так понятно, – ответил Аман. Конечно, он был прав, но я считал, что должен его обнадежить.
– Никогда не знаешь, что как будет, – сказал я. – Никогда.
Тут я вспомнил о фотографии, которую перед выходом прихватил из дома, – идею подсказал Мэтт, и мне она пришлась по душе. Достав снимок из кармана пиджака, я протянул его Аману.
Тут же раздался окрик охранницы. Большими шагами она устремилась к нашему столу – та же самая, которая одернула нас в прошлый раз. Все в помещении уставились на нас.
– Не положено! – грохнула она. – Вы нарочно на рожон лезете, или в чем дело?
Тут уж я разозлился не на шутку и ответил резко:
– Да господи боже, это же просто семейная фотография! – Я сунул снимок ей под нос. – Сами посмотрите!
Она взяла фотографию и какое-то время изучала ее с угрюмым видом.
– На будущее знайте, – сказала она мне, – любые вещи передаются только через охрану. Любые!
Я ограничился кивком и, закусив губу, дождался, пока она отойдет. При этом сам себя презирал – за то, что не стал спорить. Но я отдавал себе отчет в том, что вступать в перепалку бессмысленно, если я хочу, чтобы Аман фотографию все-таки увидел. Когда она отошла, я торжествующе подмигнул Аману, передал фотографию через стол и стал показывать, где кто.
– Это мы прошлым летом снялись в саду. Под яблоней. Мэтт на коленях рядом с Псом. Знаю-знаю – не очень-то мы заморочились с именем для собаки, да? Он, наверное, ровесник вам с Мэттом. Для собаки очень солидный возраст.
Внезапная тень набежала на лицо Амана. Он взял фото в руки, вгляделся пристально.
– Тенька, – пробормотал он, и я увидел, что его глаза наполнились слезами. – Тенька!
– Что, прости? – в недоумении переспросил я. – Что там такое на фотографии?
Не говоря ни слова, Аман вскочил и выбежал из помещения для свиданий. Мать бросилась за ним. А я остался. Чувствовал я себя очень глупо. Разглядывал фотографию и пытался понять: почему он так расстроился, что такое увидел на этом семейном снимке?
Один из охранников, прохаживавшихся вдоль столов, подошел ко мне и сказал, эдак доверительно понизив голос:
– Горячие головы! То-то и беда с ними. Имейте в виду, этот тип тот еще грубиян.
Меня захлестнуло желание встать и встряхнуть его как следует. Язык чесался высказать все, что я думаю. Бросить ему в лицо: «А вы бы как себя чувствовали, если бы сидели тут в клетке? Он всего-навсего ребенок, лишенный дома, лишенный надежды, и от будущего ему нечего ждать, кроме депортации».
Однако – уже во второй раз за день – я смолчал. И этим молчанием, казалось, опять предал Амана. С какой стороны ни посмотри, произошедшее – целиком и полностью моя вина. Не надо было показывать Аману эту фотографию.
Он только-только начал доверять мне, и тут я все испортил. Хотя я сам не знал, что сделал не так, но чувство вины не отпускало. Люди со всех сторон пялились на меня. Наверняка думали, что я специально обидел Амана. Я подождал некоторое время, надеясь, что он вернется, и в то же время отчаянно желая наконец отсюда убраться. Если он больше не появится, соберу быстренько «Монополию» и дам тягу…
Я уже сложил в коробку остатки игровых денег и закрывал крышку, когда увидел, что Аман идет ко мне. Он снова сел напротив, но ничего не сказал, даже не взглянул на меня. Я стал судорожно подыскивать слова.
– Хочешь, оставлю тебе «Монополию»? – предложил я. – Если, конечно, разрешат. Поиграешь с друзьями…
– У меня здесь нет друзей, – ответил он, по-прежнему не поднимая глаз. – Все друзья, какие были, по ту сторону ограды. А я по эту… – Наконец он вскинул на меня взгляд. – Но у меня есть их фотография. Мама хотела, чтобы я вам показал.
Он поглядел по сторонам, желая убедиться, что на нас никто не смотрит. Достал из кармана сложенный листок бумаги и украдкой передал его мне под столом. Я развернул листок у себя на коленях.
Это был распечатанный из электронной почты снимок школьной футбольной команды в синей форме. Сгрудившись вместе, мальчишки смеялись в камеру. Мэтт стоял в заднем ряду, вскинув руки, словно только что забил гол.
– Это наша футбольная команда, вот и Мэтт здесь. Нашли его? – проговорил Аман. – Это мне из школы прислали. А вот и моя футболка.
Мальчишки держали ярко-синюю футболку. На спине был номер 7, а над цифрой большими буквами значилось: АМАН.
– Если пересчитаете игроков, – продолжал он, – увидите, что их десять человек. А должно быть одиннадцать. Не хватает меня. Вот это Марлон, центральный нападающий, двадцать семь голов за прошлый год, он как Руни, даже круче. А длинный, как жираф, – вон там, сзади, рядом с Мэттом, – это Флэт Стэнли, наш воротчик. Улыбается до ушей и большой палец показывает – видите?
Я видел парня, за спиной которого развернули огромный плакат с надписью «ВОЗВРАЩАЙСЯ К НАМ!».
– Это и есть мои друзья, – заявил Аман. – Я хочу вернуться к ним, вернуться в свою школу, вернуться в Манчестер. Это мой дом, мамин дом. Там живет дядя Мир, там