И тут – я сначала глазам своим не поверил – собака вернулась. Какая же она была храбрая! Она кинулась на полицейских, рыча и лая, и, пока ее не отогнали пинками, ухитрилась цапнуть одного из них за ногу. Тогда полицейские стали в нее стрелять. Она опять убежала и больше уже не возвращалась. А нас отвели за караулку, поставили к стене и потребовали предъявить документы. Я уж подумал, что нас сейчас пристрелят, – в такой они были ярости.
Они сказали маме, что документы у нас такие же паршивые, как мы сами, и что обратно мы их не получим, только за деньги. Мама отказалась платить. Тогда они обыскали нас обоих – грубо и по-хамски. И конечно, ничего не обнаружили.
Но потом они полезли в матрас.
Они взрезали его, нашли деньги, нашли бабушкины драгоценности. Тут же, на месте, прямо у нас на глазах они поделили деньги дяди Мира и украшения. Забрали всю оставшуюся еду и даже воду.
Один из них – кажется, он у них был главный – отдал мне пустой конверт и документы. А потом, скривив свою жуткую рожу в издевательской ухмылке, ссыпал мне в ладонь горстку монет.
– Видите, какие мы щедрые, – сказал он. – Хоть вы и хазарейцы, но мы же не хотим, чтобы вы сдохли с голоду!
Прежде чем нас отпустить, они забрали и отцовского ослика. Когда мы двинулись прочь от этой заставы – в ушах у нас звенели их издевки и хохот, – у нас не осталось ничего, кроме горстки монет и одежды, которая была на нас. Мама крепко стиснула мою руку.
– Держи спину прямо, Аман. Не склоняй голову, – сказала она. – Мы хазарейцы. Мы не станем плакать. Они не увидят наших слез. Господь нас не оставит.
Мы ни одной слезинки не проронили. Я гордился мамой, потому что она держалась так твердо, и собой гордился тоже.
Через час или около того мы сели отдохнуть на обочине. Мама, обхватив голову руками, рыдала и убивалась. Казалось, она потеряла всякое мужество, всякую надежду. Но я не плакал – наверное, был слишком зол. Помню, я возился с мозолью на пятке, как вдруг, подняв голову, увидел, что из пустыни к нам мчится собака. Она принялась скакать вокруг меня, потом вокруг мамы, виляя всем телом.
К моему удивлению, мама совсем не была против. Даже засмеялась сквозь слезы.
– По крайней мере, – сказала она, – по крайней мере, один друг в этом мире у нас остался. У нее храброе сердце, у этой собаки. Я ошибалась на ее счет. Похоже, она совсем не такая, как ее сородичи. Пусть она из чужой страны – но тем более мы должны ее приветить и приласкать. Пусть она собака – но, по-моему, она не столько собака, сколько друг. Эдакая дружеская тень… Ведь тень всегда идет за тобой по пятам.
– А давай так и будем ее звать, – предложил я. – Тенька. Пусть будет Тенькой.
Собаке кличка, кажется, понравилась, судя по тому, как она на меня посмотрела. Она улыбалась. Правда-правда, улыбалась. И вот она уже снова поскакала вперед, нюхая обочину и призывно помахивая хвостом.
Странное дело. Только что мы лишились всего, что имели, и еще несколько минут назад нам казалось, что все потеряно, – а теперь ее виляющий хвост подарил нам новую надежду. Я видел, что мама испытывает сходные чувства. И в этот миг я поверил, что так или эдак, но мы до Англии доберемся. Тенька нас доведет. Я понятия не имел как. Но вместе мы осилим этот путь. Как-нибудь, но дойдем.
Как-нибудь
Аман
Мы долго сидели на одном месте, до самой темноты. Компанию нам составляли только звезды. Пылили проезжавшие мимо грузовики. В конце концов нас взяли в кузов пикапа, груженного дынями: их там была целая гора.
К тому времени мы так проголодались, что несколько дынь съели, а шкурки выбросили по дороге, чтобы водитель не узнал. После чего заснули. Спать было не очень-то удобно. Но мы слишком устали, чтобы привередничать. Когда рассвело, мы уже подъезжали к Кабулу.
Мама никогда в жизни в Кабуле не была, и я тоже. Теперь все наши надежды были связаны с телефонными номерами, которые дядя Мир написал на конверте.
Перво-наперво надо было найти уличный телефон. Водитель высадил нас на базаре. Впервые в жизни я оказался в большом городе. Такое множество людей, такое множество улиц, магазинов и домов, такое множество машин, грузовиков, телег и велосипедов! Всюду сновали полицейские и военные. Они были вооружены винтовками, но для меня в этом ничего нового и пугающего не было. У нас дома, в Бамиане, тоже все ходили с винтовками. Наверное, у каждого мужчины в Афганистане есть винтовка. Но от их взглядов мне было не по себе. Каждый полицейский и военный, который попадался на нашем пути, казалось, смотрел прямо на нас и только на нас.
Не сразу до меня дошло, что их интересуем не мы. Дело было в Теньке. Она тихонько трусила рядом, держась гораздо ближе к нам, чем раньше, и иногда тыкалась носом мне в ногу. Было ясно, что здешний шум и сутолока нравятся ей не больше, чем нам.
Телефон мы искали долго. Мама договорилась о встрече с человеком, чей контакт дал дядя Мир, и поначалу он принял нас с распростертыми объятиями. Накормил горячим обедом, и я уж было подумал, что теперь все будет хорошо. Но когда мама сказала, что мы лишились всех денег, которые дядя Мир прислал нам на дорогу до Англии, что у нас их отняли, дружелюбие испарилось без следа.
Мама умоляла его о помощи. Говорила, что нам некуда идти, негде переночевать. И тут я начал замечать, что этого типа, как полицейских и военных на улице, похоже, больше интересует Тенька, чем мы. В конце концов он согласился приютить нас, но только на одну ночь. Отвел в голую каморку, где только и было, что кровать да ковер. Но я всю жизнь прожил в пещере – мне и эта комнатушка показалась дворцом.
Нам хотелось только спать, но хозяин все топтался и не уходил. Расспрашивал о Теньке: что за собака, откуда она у нас.
– Не наша собачка-то, –