Мы старались не говорить о том, что ей осталось недолго, как не говорили о моих полуночных вылазках на кухню за печеньем и о слабости Эвана к шоу «Остров любви». Я знала, что ждет дядю. Голова, склоненная над урной с прахом, бессонные ночи над страховыми и больничными документами. К счастью, продажа дуплекса покрыла ее пребывание здесь.
Я вздохнула. Эта версия Кэм пропитала меня печалью насквозь. От когда-то сильной, выносливой женщины и матери осталась лишь оболочка – беспомощная, словно младенец. Иногда, глядя по ночам в потолок, я накручивала себя, размышляя, не заперта ли в этой Кэм та, настоящая? Я помассировала шею, разгоняя напряжение по позвонкам.
Потом прочистила горло.
– Мне нравится твоя коса, Кэм. – Ее волосы все еще были поразительно темными для столь почтенного возраста, и молодая медсестра заплела их в толстую французскую косу, что делила ее согбенную спину пополам. – Мама плела мне такие же.
В уголках ее губ мелькнула бессмысленная улыбка, которая предназначалась не мне. Кэм издала звук, похожий на щелчок, – она так постоянно делала.
Эван покачал головой:
– Твоя мама не умела заплетать косы.
Я нахмурилась:
– Умела.
– Не-а.
– Но я помню, как она это делала. – Воспоминания о матери были нечеткими, но в этом я была уверена. Я нахмурила брови, погружаясь в сундучок всевидения за сегодняшним жевательным шариком, и поморщилась, увидев, что будет дальше. Пресловутая вишенка на торте: я потратила столько времени и мысленных усилий, чтобы разглядеть это, и наверняка пропустила тысячи важных штук, которые появятся на моем пути. Понимаете теперь, почему мой дар так выматывает?
– Это была Кэм. Она делала прически и твоей маме. Когда появилась ты, Кэм заплетала твои волосы, мой скромный цветочек.
Скромный цветочек. Я замолчала, прокручивая в голове свое старое прозвище. И то, что сказал Эван. Известно ли вам, что вся реклама продуктов питания, по сути, опирается на ваше чувство голода, чтобы заманить вас в ресторан? Знание о том, что произойдет, не равно моим чувствам в момент, когда оно случится. Видеть по ТВ нарисованные полоски от гриля на котлете – не то же самое, что стоять у гриля, вдыхать аромат скворчащего мяса и дыма от огня и впиваться зубами в бургер. Это как смотреть на поцелуй в кино, а не прижиматься губами к чьим-то губам, ощущая жар, желание и чувственное притяжение.
Но сейчас я вспоминала, как умелые пальцы собирают, тянут и дергают мои длинные, спутанные волосы. Потом быстро отмахнулась от собственных воспоминаний и переключилась на воспоминания целого мира. Я погружалась в них все глубже и глубже, пока не убедилась во всем сама. Маленькая версия меня, уютно устроившись между коленями Кэм, читала книги, а ее пальцы, ловкие и проворные, заплетали пряди моих волос в косы.
– А я всегда думала, что это была мама.
– Твоя мама была довольно ветреной, Десембер. То появлялась, то исчезала. Закончила колледж с кучей долгов и сбежала. Вернулась с тобой. Ушла. Возвращалась на несколько месяцев, снова исчезала, когда… – Эван прикусил язык и проглотил несказанные слова. Готова поспорить, на вкус они были как «ей было удобно». – Она изменилась. Очень сильно. Как мой отец.
Я ошеломленно уставилась на него. Как его отец? Мой дед пристрастился к опиатам, когда ему выписали их от травмы. У него была передозировка, и он умер задолго до моего рождения.
– Она исчезала на несколько месяцев?
Эван посмотрел на Кэм, а потом вновь на меня:
– Ты – такая особенная – и не помнишь?
Может, я правда не помнила – или мой мозг заблокировал эту информацию? Это был вопрос на миллион долларов – но ответ на него стоил всего пару центов.
Глава одиннадцатая
Ник
Мой отец в восторге от Малкольма Гладуэлла, парня, прошедшего путь от журналиста New Yorker до гуру подкастов. Гладуэлл утверждал, что десять тысяч часов практики делают из человека эксперта. Видимо, когда эта теория появилась в девяностых, папа принял ее, как закон природы. Оставив работу юристом, он решил набрать десять тысяч часов в кулинарии. А мама – возможно, в знак того, что мои родители действительно созданы друг для друга, – ухватилась за идею, что для выработки новых привычек достаточно тридцати дней. В этом месяце она задумала ложиться спать в 21:45, по утрам заниматься йогой и медитировать по восемь минут.
Но оказывается, чтобы стать экспертом, не нужно ни десяти тысяч часов, ни тридцати дней. Мне понадобились один день и восхищенные взгляды трех девушек из моего класса, чтобы обзавестись новой привычкой: Забыть, Что Живешь Во Лжи.
* * *
Моя смена выдалась настолько напряженной, что Триш, управляющая бассейном, была вынуждена задержаться, чтобы сохранить установленное правилами соотношение спасателей и посетителей. Но даже тогда нам приходилось следить за тем, сколько человек в бассейне, по принципу «один зашел, один вышел».
Прямоугольные дорожки, размытые движения множества людей внутри ограды, кокосовый солнцезащитный крем и застарелый запах химикатов – все это врезалось в мой мозг, атакуя меня осознанием того, что случившееся два дня назад было не просто жутким, но единоразовым событием. Оно оставило глубокий шрам на моей психике. Каждый раз, когда я слышал всплеск, сердце делало маленький кульбит и билось о легкие.
Спустя час с начала смены и два литра пота я сделал перерыв, спрятавшись в закутке с оборудованием. Провел рукой по блестящему жестяному ящику с медикаментами и впился ногтями в известково-зеленую лапшу для плавания [6], пытаясь успокоиться. То, что я не смог сразу принять меры по спасению человека, – это одно, но то, что я снова оказался здесь, – это другое, травма в травме.
Меня так и подмывало сказать Триш, что я больше не могу этим заниматься. Не могу здесь работать. Но куда еще мне податься в июле? В нашем городе подростки устраивались либо в бар с молочными коктейлями «У Пайра», либо в «Спа», стильную пиццерию, недосягаемую для простых смертных. У обоих заведений было столько соискателей, что в ближайшее десятилетие им можно было не париться насчет сотрудников. Мама с папой не раздавали наличку просто так, и отсутствие работы означало отсутствие денег. Ни страховки на машину, ни бензина, ни платы за занятия спортом.
Но что, если? – прохрипел мой мозг. Что, если другому пловцу понадобится моя помощь? Что, если кто-то из детей миссис О’Мэлли заплывет на глубину и маленькие ножки не смогут дотянуться до дна?
Неужели я снова застыну там как истукан?
Хорошо, Ник. Вытяни себя из этой панической спирали. Я сквозь зубы втянул спертый воздух кладовки и отвел плечи назад самым нарочитым образом, прижав лопатки друг к другу, как будто выполнял гребок во время баттерфляя. Мама всегда говорила: если приложить усилие и взять себя в руки, можно позабыть о том, что поначалу сомневался в себе. Кроме того, здесь была Триш. Если уж решил сорвать размокший пластырь, то лучше делать это под присмотром профессионала, да?
С этими мыслями я доработал до конца смены. Я вполглаза следил за Мейзи Кабрерой и ее подругами, Стеллой Роуз Голдман и Кэрри Ли, – за тем, как они скролят ленты соцсетей, вместе прыгают в воду и вылезают из бассейна. Я отмахивался от поздравлений, уворачивался от похлопываний по плечу, но принял обернутую фольгой тарелку с тающим сахарным печеньем от семейства О’Мэлли – и они терпеливо ждали, пока я его попробую. В итоге я попробовал – и тут же подавился сухим, рассыпчатым печеньем, политым приторно-сладкой глазурью.
Когда Джои О’Мэлли прыгнул в бассейн «бомбочкой», я краем глаза заметил какое-то движение. У входа стоял Мэверик с белой коробкой в руках. Он старательно что-то пережевывал – подозреваю, большой комок никотиновой жвачки, – а на голове у него красовалась новая стрижка с тремя выбритыми полосами. (Его двоюродный брат был темнокожим парикмахером под ником Black Barber, ставшим известным на всю страну благодаря инстаграму [7]. Он все еще пытался – хоть и безрезультатно – «сделать Мэверика крутым перцем».) Я снова прочистил горло, и сердце заныло при мысли о том, что теперь мне придется изображать «отважного спасателя» еще и перед лучшим другом.
– Йоу, Ирвинг. Твой новый статус героя – серьезная херня на уровне эссе для колледжа?
У меня в груди все сжалось.