Я делал все возможное, чтобы проассоциировать материал с теми вещами, которые я знал. А потом возвращался к столу, писал ответы и допускал кучу ошибок. Я так сильно хлопнул ладонью по столу, что отбил ее.
Когда небо стало розоветь, я закрыл шторы. Предполагалось, что это шторы типа блэкаут, но они были слишком малы – свет восходящего солнца окаймлял их, превращая в длинный прямоугольник. Три стороны освещены, верхняя затемнена.
Я забрался в кровать и вытянулся лицом вниз. В животе урчало, а я пытался вспомнить факты, связанные с джигой, которую я танцевал всю ночь. Вскоре на застиранной хлопковой наволочке появились следы моих слез.
Через несколько часов я сидел на третьем стуле в третьем ряду позади Мэва. Я постукивал пальцами по картонному стаканчику с кофе, который давно остыл.
Он обернулся:
– Йоу. А ты что тут делаешь?
Я пожал плечами:
– Сдаю экзамен. А ты почему здесь?
Челюсть Мэва заработала, разжевывая жвачку.
– Ты знаешь, о чем я, чувак.
– Я сдаю тот же тест, что и ты, не так ли?
– Да, но…
– Ник? Ты пойдешь в спецкласс? – крикнула из-за своего стола миссис Давтейл.
– Нет, я тут посижу, – ответил я, не в силах смотреть ей в лицо.
Она подошла ко мне:
– Ты уверен?
Я напряженно кивнул. Нога дергалась вверх-вниз, нажимая на тормоз воображаемого велосипеда.
Мэв скрестил руки, затем посмотрел, не выпирают ли мышцы, которые он так напрягал.
– Чувак, летняя школа?
Летняя школа означала, что сертификат спасателя, который я только получил, пойдет коту под хвост, потому что я смогу выходить на смену исключительно по выходным. Доход отца – учитывая его десятимесячный контракт – в июле и августе был нулевым. Летняя школа означала, что мне не видать денег – то есть ни кино, ни мороженого, ни парковки на пляже, никаких новых кроссовок или покупки телефона, если мой сломается. На моем трещина на экране появилась уже полгода назад. Я покачал головой:
– Я всю ночь учил.
Мэв выдул пузырь из жвачки:
– Это твое лето.
Меня пронзила вспышка гнева, вытеснив все беспокойство. Усталость испарилась, как будто накануне я проспал восемь часов. Почему мой лучший друг не верил, что я знаю ответы на все вопросы?
– И твое тоже, брат, – ответил я, почти задыхаясь.
Когда листок с экзаменационными вопросами лег на мой стол, я чуть было не встал и не принял предложение миссис Давтейл. Я сдавал десятки тестов в спецклассе, диктуя ответы скучающей помощнице учителя, которая почти не слушала мои устные объяснения процесса мейоза или основных мыслей в романе «Вся ваша ненависть». Оценки почти всегда были одинаковыми: В, С, В, D [21].
Целый год я сдавал тесты по истории США в спецклассе и все равно не мог получить выше B. И отчасти… я пошел на принцип, понимаете? Я выходил из ярко освещенной аудитории, полной мягких кресел-мешков, компьютеров-тренажеров и мячиков, которые можно сжимать, чтобы унять тревогу, и присоединялся к своим друзьям в кафетерии, где они уже наполовину съели свои обеды, рюкзаки лежали у их ног. Я чувствовал, что разрываюсь пополам между желанием обратиться за помощью, в которой я нуждался, и страхом стать человеком, который окажется в летней школе, если провалит еще один тест. Часть меня понимала, что я дискриминирую сам себя и ненавижу собственный недостаток. Другая часть недотягивала до стандартов, которые учебная программа считала… ну, стандартными, и была этим крайне возмущена.
Я хотел быть человеком, который не впадает в отчаяние, когда ему дают то же задание, что и остальным детям в классе. Мои родители, сестра и Мэверик любили и принимали меня таким, какой я есть. Почему школа не могла поступать так же?
Я уставился на вопросы на странице цвета слоновой кости, черные буквы плыли и извивались, точно по листку шагала колония муравьев.
Справа от меня Сара-Бет Сиборн что-то писала на своем листке.
Сара-Бет Сиборн не проваливала экзамены.
Я облизал губы. Уставился на свой лист.
Как назывался роскошный пассажирский лайнер, потопленный немецкими подводными лодками, гибель которого побудила Соединенные Штаты вступить в Первую мировую войну?
Как я ни старался, я не мог вспомнить название судна, хотя и помнил ритм его пяти слогов. Я знал, что оно затонуло за восемнадцать минут и что местные ирландские рыбаки помогали спасать пассажиров. Я впился ручкой в бумагу.
Наконец мои глаза предали мозг. Я посмотрел направо. Слово «Лузитания» было написано на первой трети листа Сары-Бет. Ее почерк был безупречен, как компьютерный шрифт.
«Ты не читер», – крикнул я себе. Я почти ударил себя в грудь – по той самой футболке, которую я так и не удосужился переодеть перед школой.
По правде говоря, я ждал, что меня поймают. Может быть, отчасти я даже надеялся на это. Но миссис Давтейл сидела за своим столом и листала что-то стилусом в айпаде.
«Лузитания», – написал я, и чувство вины разлилось по позвоночнику. Нога перестала качаться, застыв на месте, словно ее залили бетоном.
Я только потом понял, что было самым ужасным во всей этой истории. Кроме Мэверика, который был явно обеспокоен моим выбором, и, может, миссис Давтейл, ни одной живой душе не было дела до того, что я остался в классе со всеми. Дело было во мне. Я был единственным, кто переживал, хотя никого не волновало, что обычно я ухожу сдавать тесты куда-то еще. Это я себя осуждал, а не кто-то другой.
Через сорок восемь минут после начала теста я вышел с Мэвом и рюкзаком через плечо. В кафетерии я сел обедать одновременно с ним и заставил себя съесть половину сэндвича с индейкой. Потом я пошел в туалет, и меня вырвало.
* * *
Я все рассказал отцу.
В перерывах между закидыванием в кастрюлю нарезанных овощей я рассказывал о Саре-Бет Сиборн, о слове «Лузитания». Про жвачку моего лучшего друга. Мы с папой работали бок о бок, забрасывая ингредиенты и не глядя друг на друга, папа иногда вставлял «м-м-м-м», «ох, Ник» и «А почему?». За окном было по-осеннему прохладно и дождливо, но мои мысли застряли в прошлой весне.
– Знаешь, я бы хотел, чтобы ты пришел и рассказал мне раньше, дружище, – сказал папа, когда я закончил.
Из кастрюли валил пряный пар, от него першило в горле.
– Я и пришел. Я говорил тебе, что не хочу менять школу.
Отец на мгновение замолчал.
– Наверное, нам стоило прислушаться к тебе, да?
– Было бы неплохо.
– Ну что ж. Смотри. – Он положил разделочную доску в раковину и побрызгал сверху моющим средством, затем повернулся ко мне. – Я поговорил с мамой. После вашей встречи с миссис Давтейл у нас возникли определенные подозрения.
Я опустил голову. Слеза скатилась по крылу носа и упала на ладонь. Я уставился на этот идеальный круг:
– Мне очень жаль.
Отец вытер консервный нож и, прежде чем снова заговорить, вымыл руки.
– Знаешь, что было для меня самым трудным при смене работы?
Я покачал головой, глядя на него:
– Ты всегда говорил, что это было самым легким решением в твоей жизни.
– Так и было. Но даже легкое решение может быть сложным. – Он уставился в окно – классический образ человека, погруженного в раздумья. – Если отбросить денежный вопрос, уход из юриспруденции означал, что я отказываюсь от важной части себя. Части, которая может помочь людям, которых обидели. Всю свою жизнь я хотел помогать другим, и, когда я дошел до того, что смог реально что-то изменить, мне очень быстро стало ясно, что, отдавая всего себя остальным, я упускаю жизнь. Вас с Софи. – Он откашлялся. – Что мне было нужно, так это баланс. И сейчас я учу детей, которые могут изменить что-то в будущем. Это помогает мне оставаться верным себе до тех пор, пока вы не вырастете и не разъедетесь, а я не решу, стоит ли мне возвращаться или нет.
Он снял с плеча полотенце для посуды, сложил его вчетверо и повернулся, чтобы встретиться со мной взглядом:
– Как думаешь, ты остался верен себе?
Дождь пошел сильнее, смыл мертвый лист с окна.
– Нет, – прошептал я. Посмотрел на свои босые ноги, горячие на ледяном полу. – Папа, я жалею об этом каждый день. Я же не обманщик.
– Хотелось бы надеяться, что нет. Но похоже, что по крайней мере на какое-то время ты стал обманщиком.
Грусть на его лице подействовала на меня сильнее, чем удар торпеды. Желудок опустился, глаза