Тем более что к этому могла быть причастна мама Десембер.
Я ответил на звонок Мэверика по FaceTime. Он держал телефон очень близко к лицу.
– Йо, Ирвинг. Ты посмотрел ту карту?
– Да. Кошмар.
Он покачал головой:
– Покажи мне доску еще раз. Я хочу посмотреть, совпадают ли они.
– Я проверил. Так и есть. – Я задумался на мгновение. – А что, если П/Р – это «прикупить травы»? А может, остальные аббревиатуры – кодовые названия героина или что-то в этом роде.
Мэверик присвистнул:
– Вот дьявол.
Мы оба замолчали. Потом я заговорил первым:
– Я не понимаю.
– А я понимаю.
Я сел на пол, прислонившись спиной к стене:
– Что? Но как?
– Наука. Наркотики начинают с того, что обманывают нас, внушая, что с ними ты становишься лучшей версией себя. Они фактически отключают мозг, выкручивая на максимум центр удовольствия, путают нейроны и заставляют человека чувствовать себя так, будто он только что съел самую вкусную еду на свете, смеялся как никогда раньше, будто ему в жизни не было так тепло, уютно и безопасно. А потом они лишают его всякого удовольствия, и тело начинает думать, что только наркотики спасут его от тревоги, подавленности, боли. Только они способны облегчить его состояние. И получается порочный круг.
– Получается, чтобы почувствовать себя лучшей версией себя, нужно стать худшей версией себя. Оно того не стоит.
– Да, но к этому моменту многие люди уже впадают в зависимость. Становится слишком поздно. Это все равно что пытаться спастись от мафии. – Мэверик покачал головой. – Люди постоянно делают то, что клялись никогда не делать. Бросают своих детей. Это далеко не редкость.
– То есть мы хотим сказать, что на карте – возможный результат действий Мары Джонс?
– Да. Даже вероятный, если она ездила в эти города.
Кто-то щелкнул выключателем в коридоре, и мою спальню залило светом. До этого момента я даже не понимал, насколько тут темно. Шторы были задернуты, но на улице тоже смеркалось. Удивительно, как быстро солнце перешло от сопровождения ужинов с грилем и футбольных матчей к тому, чтобы собираться на боковую в шестнадцать тридцать.
– Чувак, если мы правы…
– Да?
– Как мне сказать об этом Десембер?
Глава тридцать восьмая
Десембер
Несколько лет назад мы с Эваном жили в многоквартирном доме над прачечной. Вытяжка из прачечной выходила на улицу в нескольких местах у нашего кухонного окна, и, когда сушилки работали в холодное время года, снаружи ничего не было видно. Там, за облачной стеной пара, шла обычная жизнь: птицы таскали веточки для гнезда на соседнем дубе, снег, дождь, солнце сменяли друг друга, – но разглядеть это через окно кухни не представлялось возможным, по крайней мере в рабочее время.
Поначалу место казалось крутым. В доме все время стоял этот искусственный запах чистоты, даже когда у нас было грязно, – как будто нюхаешь горячий шоколад, пока ешь брюссельскую капусту. Эван выглядывал из окна ванной и говорил: «На улице солнечно. Возможно, погода будет как раз для пляжа». А я смотрела в кухонное окно, пока мыла миску из-под хлопьев для завтрака, и кричала ему: «Ты уверен? Потому что похоже, что апокалипсис неминуем».
Но вскоре из-за химиката, содержащегося в смягчителе ткани, у нас начало першить в горле. Я предвидела это еще до переезда, но, как обычно бывает в моей жизни, не понимала, насколько сильно это будет меня беспокоить. Ощущение было такое, словно легкие колют иголками, а по горлу ползают пауки. Мы быстро съехали.
Теперь, когда лето стало далеким воспоминанием, а осень вступила в свои права, секреты вставали между мной и Ником, как стена пара из сушилки.
Я списал на экзамене и солгал об этом.
Я кое-что скрываю о твоей матери.
Я могу видеть прошлое, настоящее и будущее. Обычно.
Ты умрешь, а я не знаю, как это предотвратить.
* * *
Я погрузила разделочный нож в плотную оранжевую мякоть тыквы, вырезая неровный круг вокруг плодоножки.
Ник вздрогнул:
– Аккуратнее.
– Ты сомневаешься в моих непревзойденных навыках резьбы по тыкве? – Я вытерла ладонь о джинсы. Эти слова должны были прозвучать дразняще или игриво, но не вышло. Их придавило страхом: я боялась того, что Ник задумал в связи с поисками моей матери.
Мы сидели на заднем крыльце рядом с усыпанными тыквенными кишками газетами. Наконец-то похолодало, и мы надели толстовки, чтобы согреться. День был окрашен тихими тонами: серое небо, оливковая трава, деревья цвета хаки. У крыльца стояли коричневые мешки с листьями, их собрал утром мой дядя. Тыквы были такими яркими, что на них почти невозможно было смотреть.
– Конечно, нет, – сказал он, а потом усмехнулся: – Это, наверное, твой первый тыквенный фонарик.
Я скорчила ему рожицу:
– Ага, смешно.
Он протянул мне половник, которым вычерпывал внутренности. Ручкой вперед – так детей учат передавать ножницы. Я поскребла им тыкву изнутри, вынимая мокрую, мандаринового цвета мякоть и скользкие бледно-белые семечки.
– Какая гадость. Они холоднее, чем я думала.
– Обязательно сохрани семена. – Он передал мне серебристую миску, которую мы приготовили как раз для этой цели. – Моя сестра любит жареные.
– И чем вы их посыпаете?
Он наклонился, с головой уйдя в нанесение на тыкву самого обычного трафарета: треугольные глаза, зубастая ухмылка.
– Земля вызывает Ника.
– Хм?
– Что с тобой? – Это было забавно: я ведь сама говорила, как мне хотелось просто быть собой, думать только о себе и ничего не знать. А потом всего лишь одна вещь, о которой я не знала, воспламенила мою задницу и заставила топать ногами, как ребенок. Я практически взобралась на Эверест из жевательных шариков, чтобы увидеть, что же так повлияло на настроение Ника в последние несколько дней – и что он скрывает.
Ник на мгновение уставился на меня, а затем отвел взгляд:
– Ничего.
Во мне все вскипело. Он явно недоговаривал.
– Ты можешь мне рассказать.
– Нечего рассказывать.
Он лгал.
Я поняла это по тому, как он прятал глаза. Как старался не встречаться со мной взглядом. По тому, как он нахохлился, почти незаметно, если только не знать, куда смотреть. Как я, например.
Но, зная, что он лжет, я не стала говорить ему об этом.
Потому что я не стала.
Что мне хотелось сказать:
Ты что-то знаешь о моей матери?
Как мне помешать тебе умереть?
Какой самый страшный поступок ты совершил? Что ты думаешь обо всем на свете? Каково это – рассекать воду, как птица рассекает воздух? Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Почему я тебе нравлюсь?
(Почему ты врешь, почему ты врешь, почему ты врешь, почему ты врешь?)
Могла ли я сказать все это? Конечно. Никто не мешал мне преподнести ему эти слова, выплюнуть вопрос «почему ты врешь» в миску с тыквенными семечками.
(Но это не должно было случиться, вот почему мой дар был так чертовски бесполезен – не избавиться и не использовать на всю катушку.)
Я подавила рык в горле.
– М-м, – сказала я наконец. Я чуть не рассмеялась – после всего этого.
Ник посмотрел на меня, судорожно сжимая стебель своей тыквы:
– Это наша первая ссора?
– Разве ты не помнишь, как просил меня рассказать про бассейн, а я отказалась, и ты сбежал с моего порога?
– Но это было до того, как мы узнали друг друга. Я имею в виду нашу первую ссору с тех пор, как мы… – Он провел пальцем туда-сюда между нами.
Я скрестила руки на груди:
– С тех пор как мы – что?
Он покраснел:
– Ну, знаешь. Стали встречаться.
– Вы пытаетесь увильнуть от перекрестного допроса, Николас Ирвинг?
– Видимо, недостаточно усердно. – Он перевернул свою тыкву. – Давай попробую еще раз. Тебе когда-нибудь говорили, что ты выглядишь о-фонар-енно?
Я застонала:
– По крайней мере, каламбуры в точку.
Он встал и отряхнул джинсы. Его щеки разрумянились от холода. Напряжение внутри отпустило – я простила его, но не забыла уклончивых ответов. Во всяком случае, пока.
– Сейчас вернусь. – Он вскочил и поцеловал меня в нос. – Пойду принесу воды. Хочешь чего-нибудь?