Обед готов, нужно позвать Марка. Я пишу ему сообщение, но не получаю ответа. Поднимаюсь на второй этаж и иду к балкону – деревянному, просторному. Он тянется во всю стену, тут даже можно походить.
У двери – рабочее место Марка: небольшой садовый столик, кресло и ноутбук.
Марк сидит за столом, но смотрит не в экран, а на зелень, как будто задумался о чем-то.
– Марк! – тихонько зову я. Он вздрагивает. Снимает наушник. – Я приготовила обед, пойдем есть!
Он поднимает брови:
– Не стоило, Еся. Могли бы что-нибудь заказать.
– Мне не сложно. Наоборот… – Я смущаюсь. – Хотелось сделать что-то полезное, чтобы отблагодарить за помощь.
– Тебе не стоит меня благодарить, – поднимаясь с места, теперь уже смущается Марк. – Я не сделал ничего. Просто выделил тебе комнату и дал полотенца. Это не большая заслуга.
– Ты переступил через себя, – тихо говорю я и смотрю на него. – Не знаю, что там, в тебе, и как сильно тебе пришлось себя сломать, но ты мне помог.
Он смотрит на меня в ответ. В глазах – подтверждение моих слов. Да. Ему действительно пришлось переступить через себя, но он не хочет это признавать.
Мы едим, почти не разговаривая.
– Очень вкусно, – хвалит Марк. Я подозрительно смотрю на него: искренне он говорит или нет? Еда явно пересушена. Но вид у Марка честный.
– Не помню, когда кто-нибудь последний раз для меня готовил, – сообщает он грустно, явно ожидая, чтобы его пожалели.
– Бедный, бедный мистер Дораку! – комично восклицаю я. – Как это, должно быть, ужасно: самому добывать себе обед. Хотя постой-ка! – Я делаю вид, что меня осеняет. – Я же прекрасно знаю, каково это.
– Не издевайся, – бурчит он. – Я ненавижу готовить.
– А как же вафли с беконом?
– Готовка меня успокаивает. Я часто готовлю, когда нервничаю.
– Девушки тебе не готовят? – задаю я вопрос, который просто не могу не задать. Мы ни разу не обсуждали эту сторону жизни Марка в переписке.
Прежде чем ответить, Марк думает.
– Нет. Они исчезают где-то на границе между букетно-конфетным периодом и бытовухой.
– Но ты им готовишь?
Он важно кивает:
– Ага. Девушки обожают парней, которые любят готовить. Приходится изображать, чтобы произвести впечатление.
Я хохочу:
– Ну ты и жулик!
Он улыбается. Я воодушевлена: хоть что-то узнала о Марке. Маленькая победа.
– Сколько газовых котлов ты сегодня продал? – после паузы хитро спрашиваю я.
– Я продаю запчасти, – простодушно напоминает он.
– Я надеялась тебя поймать.
– Поймать? – Он удивленно на меня смотрит.
Я в ответ многозначительно улыбаюсь:
– Признайся, ты ведь не занимаешься никакими котлами.
– С чего ты взяла? – хмурится он.
Я машу в его сторону вилкой:
– Ты слишком темная лошадка для такой обычной работы.
Теперь уже улыбается он:
– И кто же я, по-твоему? Какая работа подходит темным лошадкам?
Я задумываюсь.
– Ну, может… Ты шпион. Или секретный агент. Хакер, взломавший Пентагон. Или преступник, который сбежал из самой охраняемой тюрьмы в мире и теперь живет под чужим именем.
Он польщенно смеется.
– Классно, что ты считаешь меня загадочным гением, но, увы, все твои предположения далеки от правды. Я ужасно посредственная личность с самой обыкновенной работой. Спасибо за обед, Еся. – Марк встает из-за стола, забирает тарелки и ставит их в посудомойку. – Мне пора взламывать сервера НАТО.
Он оставляет меня одну в раздумьях. Он просто сбежал от расспросов. Что-то точно нечисто с его работой.
– Чуть не забыл! – Марк возвращается и кладет передо мной на стол банковскую карточку.
– Это что? – спрашиваю я, не дождавшись пояснений.
– Прости, я не подумал сразу. Тебе ведь нужны деньги. Элементарно чтобы куда-нибудь доехать. А ты еще покупала продукты.
Я хмурюсь:
– Мне неудобно брать у тебя деньги.
– Знаю. Но, кажется, ты не в том положении, чтобы отказываться.
Он издает смешок. Я вздыхаю. Он меня поймал.
– Пойду куплю себе сумку от Гуччи. – Я забираю карту и отшучиваюсь, чтобы как-то прикрыть неловкость, которая все еще меня мучает. Это ужасно паршиво: быть без работы и без денег. Надеюсь, это ненадолго.
Наверное, мысли отражаются у меня на лице, потому что Марк вдруг садится рядом, чтобы наши глаза были на одном уровне и мне не пришлось смотреть на него снизу вверх, и с участием говорит:
– Еся, это абсолютно нормально – безвозмездно принимать помощь. Тебе не нужно думать о том, что теперь ты в неоплатном долгу. – Он поджимает губы, лицо такое, будто он о чем-то жалеет. – Зря ты не сказала мне обо всем раньше. Я ведь смог бы помочь тебе. Но в любом случае ты пришла со своей бедой ко мне. Для меня это много значит. И я правда хочу что-то сделать для тебя. То, что могу. И просто так.
Я робко улыбаюсь и киваю. Мы смотрим друг на друга не моргая. Чувствую, как что-то еще крепче связало нас слабой невидимой ниточкой.
Глава 14
Лавандовая Весна
Проходит две недели, а я все еще у Марка. Мы живем как соседи. Не так уж часто пересекаемся: я обитаю на первом этаже, Марк на втором. Мы пользуемся разными ванными, только едим на одной кухне.
Мне неуютно, ведь я все еще нежеланная гостья. Чтобы избавиться от этого чувства, я всеми силами стараюсь быть полезной: делаю бытовые дела, хожу по магазинам, готовлю.
Марк очень аккуратный. Это было понятно сразу. Как только я вошла в дом, то сравнила его с отелем «Трансильвания». Ничего личного на виду. Марк всегда все убирает, словно боится, что его вещи могут сболтнуть о нем лишнего.
В жизни у человека много ролей. Он может быть любящим супругом, родителем, суровым начальником, разгневанным покупателем, которого обсчитали в магазине, сонным пассажиром общественного транспорта, пациентом в больнице, ответчиком в суде, путешественником, читателем, поваром, уборщиком. Он может быть сосредоточен, сдержан и ответствен на работе, глуп и легкомыслен за пятничным бокалом вина с друзьями. Сотни ролей он может примерять на себя, но дом – наша крепость, дарящая покой и уют. Большинство домашних ролей не предполагают спешки, напряжения, возбудимости, излишней сосредоточенности и закрытости. Дома мы беззащитны, медлительны, апатичны, неухожены и слабы. Дома открываются те качества, которые мы пытаемся спрятать от других. Снимая одежду, вместе с ней мы снимаем маски и становимся черепашками без панцирей.
Марк ведет себя дома совсем по-другому. Его панцирь не пробить. Кажется, у него нет ни одной человеческой слабости.
И хотя мы живем сейчас вместе, но общаемся гораздо