Я спрыгиваю с койки и выхожу за дверь.
– Эй, а почему ей можно? – говорит Пол.
– Мэри! – несется мне вслед мамин голос.
Но я не отвечаю и не останавливаюсь.
* * *
Когда я возвращаюсь, все уже поужинали и папа сидит за столом с трубкой. Пока я снимаю туфли у двери, Пол прыгает вокруг, спрашивает, где я была.
– Нигде, – отвечаю я.
Я на полпути к своей койке, когда папа рявкает:
– Прибери это.
Повернувшись, я вижу на чумазых досках пару пятнышек грязи. С мрачным видом беру из угла тряпку. Стэн тоже берет и опускается на колени рядом со мной. Словно это искупит его вину за то, что он стал «нет-нет» и мы оказались здесь.
– Полегче, – говорит Стэн спустя пару мгновений. – Ты дырку в досках протрешь. Что ты будешь делать, если папа заставит тебя весь пол менять?
Я лишь тру сильнее.
– Айко и Томми заходили, – добавляет Стэн. – Айк говорит, тут есть софтбольная команда.
– Рада за нее, – огрызаюсь я.
Мы завершаем уборку в молчании, под яростным папиным взглядом.
* * *
Я была права. Туллейк больше Топаза. В Топазе было тридцать шесть блоков, а здесь семьдесят четыре, поделенные на восемь районов. Семь из них обычные, как блоки в Топазе, но восьмой район стоит в отдалении от прочих на юго-восточном конце лагеря. Его еще достраивают, потому что каждый день прибывает все больше «нет-нет», но местные уже прозвали его Аляской – из-за расположения.
Население Туллейка уже в два раза превышает население Топаза, и число жителей растет. Говорят, что к окончанию сегрегации ожидают восемнадцать тысяч человек. Восемнадцать тысяч – это в сравнении с топазскими восьмью. Я так скажу: это очень много «смутьянов» в одном месте. Что за гений это придумал?
На тот период, пока лояльные будут выезжать из Туллейка, а нелояльные заезжать, Военное управление по переселению отменило школу, но папа записывает меня в одно из тех импровизированных учебных заведений, что японские культурные организации устраивают в рекреациях.
– Это пойдет тебе на пользу, – говорит он. – Может быть, научишься каким-то манерам.
Каждый день мы говорим по-японски, изучаем японские обычаи, занимаемся японскими искусствами и ремеслами. Насколько я понимаю, предполагается, что так мы готовимся к возвращению в Японию, и некоторым девочкам это страшно нравится, но я большую часть времени читаю под партой или представляю, как протыкаю себе глаза палочками для еды.
Я не хочу возвращаться в Японию. Я и в Туллейк не хотела ехать, вот только мне всего нескольких месяцев не хватало до возраста, когда можно выбрать самой.
Однажды, когда я читаю книгу из английской лагерной библиотеки, притворяясь, будто учу иероглифы кандзи, дверь в задней части комнаты открывается, и с громким эхом к центру следуют шаги. Топ-топ-топ. Шаги останавливаются у моей парты, и краем глаза я улавливаю поношенные кожаные рабочие ботинки и шнурки, заклеенные на концах скотчем, чтобы не махрились.
Я раздраженно поднимаю голову.
В мое пространство вторгся парень моего возраста. У него волнистые волосы и рубашка в черную и красную клетку, заправленная в штаны так аккуратно, что очевидно: парень перестарался.
Словно уловив мой оценивающий взгляд, он опускает глаза.
Я сурово на него зыркаю, засовывая книгу поглубже под парту.
– Да, мистер Тани? – спрашивает учитель.
Но ответить он не успевает – кто-то говорит:
– Еще кто-нибудь чует дым?
Мы все выпрямляемся, принюхиваемся. Ребята, что сидят у грязных окон, высовываются наружу.
– Спортзал горит! – кричит один из них.
Мы выбегаем из класса, не обращая внимания на призывы учителя сохранять порядок. Компания мальчишек развела костер между свежепостроенным спортзалом и пунктом регистрации, где каждый день оформляют новоприбывших «нет-нет». Сжимая в руках чемоданы, новички удивленно моргают и тупо пялятся на пламя, пока сотрудники администрации пытаются поскорее загнать их внутрь.
– Банзай!
Мальчишки со смехом швыряют в огонь скамейку.
Хрусть!
Толпа ахает и отшатывается. Искры взмывают вверх точно бабочки. Я тоже смеюсь. Некоторые бросают на меня сердитые взгляды, но мне плевать. «Банзай» – это японский боевой клич. Стэн с друзьями так кричали, когда прыгали с дерева или скатывались по склонам дюн в старых ящиках из-под фруктов. Не знаю, хотят ли эти ребята что-то доказать или они просто глупые мальчишки, да и какая разница. Сжечь бы все это дотла.
– Что смешного? – спрашивает кто-то.
Это парень в громких ботинках. Я снова зыркаю на него, надеясь, что он поймет намек и оставит меня в покое.
– Мэри! – Слева от себя я вижу Айко – она расталкивает людей локтями, совсем как в Топазе перед магазином в день, когда привозят мороженое. Щеки у нее раскраснелись от волнения.
Я поворачиваюсь к Топотуну спиной.
– Привет, – говорю я. Айко – пожалуй, единственный человек, которого я могу выносить во всем этом проклятом лагере и может быть, во всем этом проклятом штате. В том смысле, что она хотя бы здесь тоже не по своему желанию.
– Может, нам надо что-то сделать? – спрашивает она.
Будь мы в Топазе, то может, и надо было бы. Может, если бы вся наша компания была вместе. Но мы в Туллейке, и Стэна с Томми тут сейчас нет. Только Айко и я.
Поэтому я пожимаю плечами:
– А чего суетиться?
Она моргает, а я стараюсь не обращать внимания на проступающие на ее лице обиду и разочарование. Секунду спустя Айко говорит:
– А как же пожарные?
Топотун отвечает у меня за спиной:
– У них проблемы с машиной.
Я вызвериваюсь на него:
– Тебя никто не спрашивал.
Он удивленно моргает.
– Господи, Мэри! – говорит Айко. – Зачем так грубить?
Я еле сдерживаюсь, чтобы не огрызнуться.
– Банзай!
Хрусть!
Посредине двора еще одна скамейка летит в костер.
* * *
Мы с папой теперь ругаемся постоянно. Начинается все тихо. Папа шипит на меня за то, что я громко топаю в доме и не заправляю углы простыни. Потому что не дай Бог кто-то из наших любопытных соседей узнает, что дочка Кацумото-сан плохо убирает постель.
Но очень быстро ситуация обостряется, и папа начинает кричать, что я мало помогаю по хозяйству. Мне надо подмести пол. Мне надо постирать. Мне надо дать маме передохнуть.
– Ты заставил меня ходить в японскую школу, не забыл? – ворчу я. – А у тебя какие оправдания?
Лицо у папы перекашивается, становится уродливым и злым. Началось.
– Я глава этой семьи! – ревет он. – Ты будешь меня слушать, когда я…
«А как же Стэн? – хочется спросить мне. – Не вижу, чтобы ты орал на него».
Но я держу рот на замке. Пусть себе папа вопит.
Я не знаю, чем занимается