Вода закипает. Дэниел открывает шкафчик, чтобы передать мне чашки и заварник, и растерянно хлопает глазами – у меня уже все готово.
– Когда ты хоть двинуться успела? – спрашивает он.
– Последнее время я оттачивала скорость, – говорю я. На самом деле мне даже неловко оттого, как хорошо я освоилась у него на кухне. – Лишние движения – потерянное время.
Дэниел смотрит на меня с прищуром:
– Понятно.
Я вздыхаю:
– Я хотела отказаться от подарков, но Лорвин с Энтеро хором велели мне не глупить. И раз уж они хоть в чем-то сошлись во мнении…
– Ты не стала противиться, хотя в душе все еще не согласна, – кивает Дэниел. – Однако они, разумеется, правы.
– Почему это? – спрашиваю я, слегка обиженная тем, насколько это очевидно для остальных. – Возможно, я в одиночку расстроила судьбу целого города. Давила на Кустио, пока он не стал грозиться навредить еще больше. Именно я…
– Мияра, сядь, – сердито велит Дэниел.
Я подношу чашки к столу, ставлю их. Замираю. Немного поворачиваю одну.
– Мияра.
Сажусь и стараюсь не глазеть.
– Я не заслуживаю их доброты и поддержки.
– Дело не в том, чего ты заслуживаешь. Не ты решаешь, достойна ли подарков, которые тебе вручают, а те, кто их дарит. И ты это знаешь.
– Правда? Ты дарил родителям подарки, от которых они отказывались, потому что считали, что не заслужили их.
– И это меня очень расстраивает.
– Ах да, с тех пор как ты узнал, что я была принцессой, разве ты ни разу не попытался убедить меня в том, что не заслуживаешь моего времени? И что я заслуживаю иных возможностей, нежели те, которые ты можешь мне дать?
Дэниел перебивает:
– Я не убеждал. И это не то же самое.
Я выжидающе молчу.
Минуту спустя он вздыхает:
– Мияра, ты встала на защиту людей, когда никто не смог или не пожелал. Теперь терпи последствия. Да, знаю, они выпадут не только на твою долю. Но позволь людям выразить признательность твоим стараниям, даже если в итоге ничего не выйдет. Позволь им помочь, ведь они столько лет прожили с ощущением полной безнадеги. Подарки предназначены тебе, конечно, но для них это шанс показать, какие они на самом деле. Позволь им быть теми, кто хочет поддержать ближнего в период испытаний.
Я отвожу взгляд:
– Как-то это неправильно. Я сделала всего ничего и столько получила взамен. А ведь у людей и так почти ничего нет.
– Некоторые вещи стоят того, чтобы отдать последнее, – говорит Дэниел.
– Даже если у меня ничего не получится? – спрашиваю я тише, чем хотела.
– В этом случае – особенно, – нежно произносит он. И добавляет: – Ты боишься, что подведешь их. Не бойся. Самое важное – не терять надежды, даже если она ускользает.
Я начинаю жевать яичный омлет, чтобы не взорваться потоком отчаяния. Коробочки заполнены блюдами, многие из которых я не узнаю.
Дэниел молчит и ждет меня, оставляя еду в своей коробочке нетронутой.
– Я делаю все что могу, – отвечаю я. – Встаю и вместе с Лорвин изучаю методы выращивания. Ем и зубрю особенности разных чаев. Я под завязку набиваю голову знаниями так быстро, как могу, концентрируюсь на подробностях, которые у меня нет времени разбирать, и я знаю, что этого все равно будет недостаточно.
Дэниел играет палочками.
– Я не собирался говорить этого, но такая зацикленность на эффективности и фактах вряд ли поможет тебе продвинуться в самой церемонии, – говорит он. – В ней должно быть больше тебя, а не меньше.
– Знаю. – К глазам подступают слезы, и это безумно злит, потому что я не могу себе их позволить. Резко ставлю чашку. Делаю вдох. – Знаю. Ты прав. У меня нет времени на ужин с тобой. Но я репетировала церемонию, и в последний раз все вышло так плохо, что мне хотелось расколотить заварник в виде дракончика на мелкие кусочки. Так что я решила, что будет только хуже, если я не сделаю передышку. И вот я тут. Не очень логично поступаю.
– Но, вероятно, мудро, – секунду спустя говорит Дэниел. – Я знаю, что каждая минута на счету, но обдумывание и отдых тоже часть искусства.
– Прости, но меня это совершенно не радует.
– Как человек, у которого нет выбора, кроме как ждать, пока изделия пройдут разные стадии обработки, я тебя понимаю, – говорит Дэниел. – Но я думаю, что твоя неудовлетворенность так сильно держит тебя в плену обстоятельств, что тебе сложнее обрести необходимую перспективу, чтобы хорошо проявить себя на экзамене.
Отступить, когда я так цепляюсь к мелочам, чтобы понять. Я пытаюсь насладиться шариком из жареного риса. Не получается.
– Дашь совет?
Минуту Дэниел думает.
– Пожалуй, дам, – наконец говорит он. – Но сначала доешь.
Я со всей ответственностью жую маринованную редиску.
– Так что ты задумал?
– Не скажу, – говорит он, забирая у меня чашку и поднимая брови в ответ на мое удивление. – Я еще не видел, чтобы ты готовила чай настолько невнимательно. Даже не пытайся сделать вид, что тебе вкусно.
Я моргаю – и не помню, что заварила. Это так ошеломляет, что мне даже не стыдно.
– Неужели все так плохо?
– Нет, конечно же нет, – говорит Дэниел. – Но я уже разбалован чаем, в который ты вкладываешь больше заботы, и разница очень заметна. Ешь, не останавливайся.
Дэниел суетится на кухне. Отсюда не видно, что он делает, и я сосредотачиваюсь на еде. Если я принимаю в подарок ужин от других, надо его хотя бы съесть.
Из кухни раздается кошмарный скрежет, но Дэниел отмахивается, что волноваться не о чем, и идет к двери. Возвращается, неся сердитого Тэлсона, тот спрыгивает с его рук на стол и ложится, подставляя Дэниелу спинку.
Я доедаю, вычищаю остатки из коробочек и направляюсь к дивану, чтобы погладить Тэлсу, который все никак не успокоится: лежит, отвернувшись от меня, и настороженно принюхивается.
Через несколько минут мне начинает казаться, что сейчас меня накроет истерикой, ведь я не занимаюсь ничем полезным: плохо провела чайную церемонию, не уделяю занятиям каждую минуту, даже отдохнуть нормально не могу. Но тут Дэниел входит в кухню с двумя чашками, от которых исходит пар.
– Что это?
– Что-то вроде сбора, но не совсем, – отвечает он. – Думаю, ты оценишь.
Я уже дошла до точки, когда возможность пить не чай и не сборы кажется роскошью и радует. Но мне очень приятно есть или пить то, что Дэниел приготовил специально для меня и моего удовольствия.
В этом-то и вся суть.