Зато нащупал что-то молодое, упругое и радостно откликнувшееся на его поиски, хотя точно не входившее в состав блюда.
Он в ужасе от содеянного отдёрнул руку, покраснел, побледнел и выдал сразу всё, что знал по-французски:
— Пардон! Мадам! Милль экзюз! Это была ужасная ошибка! Эти улитки так коварны!
Молодая незнакомка смотрела на него широко раскрытыми глазами и наконец обрела способность реагировать:
— Какой прэлестный идиот! Ну не здесь же!!!
Потом наклонилась чуть ближе и дыхнула в сторону Кокса смесью жара, шампанского и неприкрытого желания:
— Через полчаса. У выхода. Только попробуй опоздать! Маленькая синяя машина!
Кокс вернулся за стол в состоянии лёгкого онемения.
Поль посмотрел на него с пьяной внимательностью, словно видел впервые.
— Ты странный, Кокс, — сказал он задумчиво. — Не как мы, французы. Мы-то нормальные. Но и не как британцы! Те просто напыщенные мудаки. А ты… ты настоящий Кокс.
Он помолчал, поднял бокал и добавил:
— Не дай бог, конечно, но я бы доверил тебе свою жо… в смысле хвост своего самолёта. Ты, не думая, полезешь таранить немца, лишь бы меня спасти. И бабы это чувствуют. Не нашу учтивость, не манеры… а то, что ты… будешь драть их до конца… Что если уж пролез — то до самого конца. Тьфу! Кокс! Что я несу! Просто ты надёжен, Кокс! И девочки это чувствуют этими своими органами. Не знаю, как сказать… ты, Кокс, нихрена не простой.
Жюль кивнул, соглашаясь.
Выспаться в эту ночь Лёхе, что в прочем не удивительно, не удалось.
Глава 24
Трусливая австралийская собака
14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.
Лёха крутил вираж за виражом, выписывая в небе такие фигуры, будто внезапно вспомнил всё, чему его никогда не учили. Немцы держались жёстко, атакуя парами, без суеты, не боясь ни виражей, ни собачьей свалки, и это раздражало его сильнее всего.
— Вы же должны уйти в свою вертикаль, суки! — орал он немецким пилотам.
В какой то момент он увидел, как разрывы зенитных снарядов легли кучно возле серого пятна впереди, и оно дёрнулось в сторону. Лёха разглядел аккуратные немецкие кресты. «Юнкерс-87» — с неубираемым шасси и изогнутым крылом, самолёт, едва ли превосходивший по возможностям бипланы. На мгновение Лёха удивился их храбрости — пикировать вертикально надо было иметь стальные яйца, на его взгляд.
Идущая впереди пара «Девуатинов» неслась оставляя за собой дымный выхлоп. Лёха дал им уйти вперёд. «Юнкерс» взял курс в сторону границы. Первый «Девуатин» ринулся на полной скорости и открыл огонь метров с четырёхсот. Пикировщик мотнулся из стороны в сторону, словно кто-то схватил его за хвост и потряс, и ловко вышел из конуса трасс. «Девуатин» всё ещё лупил в пустоту, когда удивленно пронёсся мимо.
Второй тоже начал стрелять издалека, но «Юнкерс» снова метнулся в сторону и зло огрызнулся очередью стрелка. Атакующий «Девуатин» поймал нить летящий в него трассеров, дёрнулся, запарил белёсым следом и размазал боекомплект вокруг цели широкой спиралью. Затем проскочил мимо цели, прежде чем понял, что упустил свой шанс.
Пока эту пару «Девуатинов» по инерции уносило вперёд, «Юнкерс» отвернул от них и снова свалился в пикирование. Теперь его надеждой было уйти к земле и, прижимаясь к живым изгородям, добраться обратно на ту сторону Мааса, лавируя между деревьями — там, где истребители были слишком быстрыми.
Лёха пошёл за ним. Когда «Юнкерс» выровнялся, его истребитель оказался совсем близко. Он увидел, как пикировщик раздулся в прицеле, словно интересный предмет под лупой, и дал очередь из своих пулемётов.
И разнёс его в клочья.
Стремительность разрушения была поразительной. Он лишь коснулся гашетки на секунду — и «Юнкерс» рассыпался: крыло, расколовшись на две части, завертелось в стороне, фюзеляж был переломан пополам, обломки разлетелись, вспыхнув короной мусора. У Лёхи был лишь миг, чтобы зафиксировать эту застывшую ярость, и затем он уже тянул «Кертис» вверх и в сторону.
Когда у него нашлось время оглянуться, смотреть было не на что — только поля: ни дыма, ни обломков, ни шрамов на земле. Три человека были мертвы, а он чувствовал лишь странное изумление от внезапности произошедшего.
Руки в перчатках промокли насквозь, а сердце колотилось так, будто он только что вбежал на гору и забыл там дыхание. Что-то загрохотало и застучало, словно мотор сорвался с креплений, и тут же над головой прошли потоки пуль, мелькнув у самого диска винта. Спизж***ая бронеспинка содрогнулась от нескольких ударов, больно передав инерцию сидящему перед ней пилоту. Лёха инстинктивно втянул голову в плечи и протащил «Кертис» через такой набор виражей, что, казалось, заклёпки сейчас повылетают и попросят пощады. Он крутил шеей, как заправский йог, а глаза до рези пытались понять, что там творится сзади.
В какой-то момент он вывалился в горизонт и вдруг увидел впереди «Девуатин» Пук-Пука.
И тут над Пук-Пуком резко появились два «сто девятых». На секунду они зависли, как воздушные гимнасты в верхней точке качелей. А потом рухнули вниз, стреляя перед собой и он полез прямо под их огонь. Снаряды пробили топливный бак, и топливо хлынуло в кабину, заливая всё вокруг. Пук-Пук этого уже не увидел, он даже не услышал тяжёлого удара. Прежде чем запах бензина успел достичь его ноздрей, очередная пуля врезалась в кислородный баллон позади кресла лётчика. И тот взорвался.
«Девуатин» рванул, как бомба. Чистый кислород, смешавшись с высокооктановым топливом, мгновенно дал жар мартеновской печи, который в одно мгновение испепелил командира первого звена. Его одежда обратилась в пепел за секунду, тело вскипело в собственных жидкостях. Кабина расплавилась вокруг него. Истребитель растворился на сотню кусков, которые разлетелись, как пригоршня пыли.
Лёха, взглянув вниз, увидел лишь ослепительно-белую вспышку, резкую, как молния.
И — в небе не осталось ничего.
— С-суки поганые… — зло проскрипел зубами наш герой, буквально ломая свой самолёт, пытаясь поймать в прицел «Мессершмитт».
Лёха вцепился в ручку, стараясь удержать в прицеле «мессер», который вертелся перед носом, как приклеенный, всё время чуть-чуть ускользая. Тот шёл в вираж плотно и зло, не давая Лёхе выгадать ни секунды упреждения. Серый самолёт в прицеле всё время уходил, крестик скользил там, где он только что был, снова не дотягиваясь, снова мимо.
И тут каким-то пятым, совершенно нелётным чувством Лёха осознал, что его хвост внезапно стал предметом пристального и крайне недоброжелательного интереса. Он именно почувствовал это — так чувствуют взгляд в спину или свою руку в чужом кармане.
Просто мимо кабины весело и убедительно засверкали огненные трассы — яркие и радостные, как новогодний фейерверк.
— Тут бы и тупой австралиец догадался, — проскрипел зубами Лёха, мгновенно осознав, что беседа с первым «мессером» привлекла лишних слушателей.
Рефлексы, воспитанные сомнительной жизнью и плохими привычками, сработали без всякого участия разума. Лёха переложил свой «Кертис» и резко ушёл в вираж в другую сторону. Перегрузка навалилась на плечи, «Кертис» заскрипел, возмутился, но послушно рванул исполнять волю дурацкого пилота.
Первый «мессер» немедленно выскочил из прицела. Второй мелькнул где-то сбоку, и снова вокруг засверкали вспышки, выстрелы — будто кто-то швырял в воздух горящие шарики.
Лёха переложил машину ещё раз, резко, почти на пределе. Немцы не полезли за ним. Оба «мессера» парой синхронно вышли из виража и начали уходить вверх, спокойно, без суеты.
Лёха машинально потянулся за ними, добавил газ, пытаясь поймать в прицел, но почти сразу «Кертис» стал задыхаться, скорость таяла, нос становился тяжёлым. Немцы уходили, быстро уменьшаясь в размерах, уже недосягаемые.
Он отпустил ручку, дал машине выровняться и коротко и смачно выругался. И ещё раз. А потом ещё раз повторил свою первую фразу. В этот раз — небо было не его.