Восток серел, и постепенно вырисовывался окружающий пейзаж, легко взятый прозрачным слоем сепии.
Газовый занавес рассвета быстро поднимался и уносился на бурых облаках в стороны. Серое море открывалось до самого горизонта, стада барашков беспокойно носились по его поверхности.
Но кроме барашков повсюду раскинулись черные точки и запятые скал и маленьких островков, вокруг которых пенилась волна.
Подошел какой-то человек сторож, должно быть — в помещении таможни, находившейся тут же рядом; ему сказали, что русские, бежавшие от большевиков, собираются пересечь на этом буксире залив.
Сторож был финном, значит, величина судна не играла для него роли. Так же, как не играла роли сила ветра, при котором приходится идти.
Финский почтальон доставляет почту с острова на остров в любую погоду. ‘
Но тут было другое; тут были русские, которые могли не знать, что раз на руле стоит финн-боцман, то не надо беспокоиться из-за величины судна, на котором предстоит плыть.
Как бы успокоить этих русских и объяснить им, что все будет хорошо?
Отъезжавшие стояли на пристани и смотрели сверху на покачивающуюся у их ног скорлупку, для которой какой-то ювелир сконструировал паровую машину.
Сторож подошел к ним и сказал, указывая темным пальцем на буксир:
— Хароши бот, лилла бот. (Что значит — маленький.)
Действительно, он не грешил величиной, этот пароход!
Пока шли в архипелаге, не было волны, несмотря на резкий, несущий по воздуху холодную пену, ветер.
Стоять на низкой, почти уходящей в воду, корме было приятно и интересно. Вода, покрытая узором маленьких водоворотиков и пены, мчалась назад и там уже, забыв понемногу о том, что она была только что изрезана острым черным форштевнем буксира и изрыта лопастями винта, успокаивалась и вновь входила в игру со своими сестрами, встревоженными лишь ветром да ударами о гранитные скалы.
Из открытого люка машинного отделения несся горячий воздух и запах горящего масла. Порой доносились оттуда звуки песни на финском языке, и издали, благодаря обилию гласных и особенному, героическому выговору звука «р», казалось, что поют по-итальянски.
На крошечном мостике иногда показывалась круглая, с выдающимися лопатками спина флегматического лоцмана, не удостоившегося надеть пальто в этот ветреный, холодный день. Порой стучала по палубе рулевая цепь, когда резко перекладывали руля.
Буксир бежал по воде, не погружаясь в нее, как будто шел по зеркалу, но это продолжалось лишь до выхода за гряду рифов. Там картина резко изменилась.
Келлер поднялся на мостик. Рулевой с трудом ворочал штурвал. Короткий буксир поминутно сбивало с курса. «Саттана», — сказал капитан, вынув изо рта коротенькую трубочку, плюнул через борт на бледно-зеленую воду и снова закусил свою пиппа.
Через два часа выяснилось, что буксир никак не выбьется против все крепнувших волн.
— Натта на юг, туда, Вальгрунд, дать, пока тихо, — сказал капитан. — Хотите?
— Поворачивайте, — ответил Келлер, — нам и правда ничего не поделать. Подождем на этом острове.
Пошли к острову Вальгрунду в полветра. На этом курсе буксир так сильно раскачивало, что приходилось держаться за поручни мостика, чтобы устоять на ногах. Машинный люк задраили, так как туда стала заглядывать волна. Но все-таки через трубы вентилятора порой доносилась песня, которую распевали машинист и его помощник. С «лилла бот» ничего не могло случиться, пока у руля финский лоцман.
Вальгрунд вырисовывался все яснее, с его голым лесом, в некоторых местах покрытым снегом. Кружево пены волновалось у черных скал, охранявших вход в маленькую бухточку…
Последний резкий поворот руля, от которого буксир лег на бок, и через минуту он плавно подошел к деревянному понтону, едва покачивавшемуся на покойной в этом месте воде.
Ванду и Михаила укачало в лоск. Они лежали в маленькой каютке за штурманской рубкой, не находя в себе силы встать, чтобы выбросить в иллюминатор лежавшую на столе в бумажке жирную семгу, от вида которой их еще больше тошнило.
— «Вот злонравия достойные плоды», — сказал Келлер, входя к ним, когда буксир уже стоял, пришвартовавшись к понтону. — Иметь такой запас и даже не заикнуться!
— Ради Бога, убери ее поскорей, — простонал Михаил. — Я не могу смотреть на нее. Где мы сейчас, в Швеции?
— Нет, мы сейчас немного далее от свойской земли, чем были утром, — ответил Келлер, делая себе чудовищный бутерброд из семги и куска финского сухого хлеба, «кнеки-бред». — Вставайте, господа, надо искать себе приюта, пока не стемнело. Лоцман говорит, что на этом острове есть три мызы. Затем надо будет позвонить в Гельсингфорс, чтобы дали знать о нашем запоздании в Стокгольм. А то еще будут беспокоиться.
— Ты с ума сошел! — крикнул Михаил, забыв, что у него нет сил — так он ослабел от морской болезни. — Куда звонить, откуда, с острова?
— Что же тут удивительного? Все финляндские острова соединены друг с другом и с континентом телефонами. Проложили кабель по дну моря и радуются. Не Индийский же это океан, в самом деле! Да и там… Вставайте, господа!
Устроились на берегу довольно скоро. Ванду и Михаила брала к себе жена местного лоцмана, находившегося в отъезде, а Агафонова с Келлером направили на противоположный конец острова, на мызу некоего Райвола, рыбака. До мызы, как сказали, было четыре километра «раммо» (прямо), по дороге «расна риса» (красная крыша).
Мороз спал, и опустился легкий туман, цеплявшийся за верхушки деревьев, густыми клочками ваты опускавшийся на прогалинах.
Через узкую, скользкую, покрытую упругим слоем игл дорогу порой протягивались твердые корни сосен, большие лиловые мшистые валуны светлели по сторонам. Многочисленные сороки сидели по ветвям или бокам, перепрыгивали через дорогу, скашивая глаз.
Внезапно ветер усилился и согнал туман. Остро запахло морем, со всех сторон окружавшим клочок земли, по которому они шли.
Началась просека, и в конце ее показалось строение.
— Так темно, что не разберешь, «расна риса», или нет, — сказал Келлер. — Надо думать, что «расна».
Сидевшая у ворот черная собака посмотрела на входящих, чуть прищурив глаза. Агафонов почесал ей меж ушами и вошел во двор. За ним Келлер. Во дворе было пусто. Вошли в дом. Большая комната была освещена электрической лампой. Гладкие сосновые промасленные стены поблескивали под ее светом.
Большой камин, занимавший всю стену, образуя амбразуру, выступал на добрых два метра. В той амбразуре стояли два низеньких стула. На одном сидела молоденькая девушка с красными щеками и светлыми до седины волосами и вязала толстый чулок, а на другом — средних лет финн, резавший ножом без черенка тюленью шкуру. На нем были сапоги из такой же шкуры шерстью