Три часа вместе промчались с такой быстротой… На краткий миг коснулись друг друга и расстались… Ушел. Только что еще были объятия, на шее еще горит маленький красный след… Если бы его можно было сохранить навсегда…
В углу смутно вырисовывалась ваза с засохшими прошлогодними хризантемами. Торчат, как скелеты. Они дождались новой встречи, теперь их больше не нужно. Новых нет, значит, не будет и нового свидания… Как он был нежен!
Эту ночь он проведет в лодке с каким-то англичанином. Рискует жизнью из-за этого человека… Аза меня не отдаст своей жизни!
Мысль эта ее поразила. Действительно, так. «При первом прощании он говорил, что должен бежать, потому что, оставшись в Кронштадте, погибнет. Вот он бежал и разбил мою жизнь. Конечно, я не могу жить без него, без его нежности. Но есть другие соображения, мужские, непонятные. Он отдает свою жизнь за дело спасения. Выходит, однако, что он отдает ее за чужого человека. А за меня? А я отдам свою сейчас, сию же минуту, без колебания. Отдам!»
Она заметалась в тоске, сидя в том самом кресле, где ждала прихода Келлера, заслышав шум его шагов… Она с такой силой прижала к груди его голову, что ей сделалось больно. Надо было умереть в тот момент. Но у нее была надежда… Когда он поднял голову, она увидела, что он плачет. Не думала, что может плакать. Кудрявые русые волосы и брови расходятся в разные стороны, как ласточки…
В черной раме окна стремительно сверкнула молния. Через несколько мгновений раздался важный и медлительный раскат.
По крышам зашумели тяжелые капли.
Ли вскочила со своего места. Закрыла окно. В углу, перед образом, теплилась лампадка.
— Скорей, скорей, молиться за его жизнь!
Она опустилась на колени в привычной позе. Каждый вечер она молилась за его жизнь, но эта ночь особенная. До утра!
— За воина Николая, — сказала себе Ли машинально. — Значит, как всегда, это будут те же слова? Сегодня нужно другое. Я должна придумать особенные слова в эту ужасную ночь. Простые, разговорные? Умолять, как справедливого судью. Привести все, что можно, в его защиту.
Ветер нажал на стекла с такой силой, будто хотел их выдавить.
— Он сейчас на море. За морехода Николая? Нет, не то. Нужна жертва. Я ее принесу. Ну, вот моя клятва: я отказываюсь от своего счастья, я согласна никогда больше не видеть его, никогда. Пусть никогда больше не обнимет он меня, пусть никогда не увижу я его и не услышу, только Ты, Всемогущий, спаси его в эту ночь! Что-то темное было сегодня вокруг его головы, когда он уходил, а раньше всегда бывал свет. Спаси его! Пусть он будет жив! У меня много грехов, я готова была совершить величайший грех, оставить своих детей, чтобы следовать за ним. Не прощай мне этих грехов, только спаси его!
Она коснулась лбом пола и замерла.
Дверь скрипнула, послышался голосок Катишь:
— Мамочка… — начала она, но, увидев, что мать молится, так же тихонько вышла, как вошла.
Через час она все еще стояла на коленях. Буря прекратилась, и с поголубевшего неба полились лунные лучи. На душе стало легче, значит, дошло. Теперь — обыкновенные молитвы!
Колени затекли, спине было больно, но от этого рождалась радость.
— До утра, пока не покажется солнце! — и она заплакала сладостными слезами.
ГЛАВА XVIII
Павел Павлович доставлен на берег Финского залива и находился в избе стрелочника Бубликова, в лесу, у станции «Раздельная».
В полночь за ним и Келлером придет моторный бот, идущий со скоростью семидесяти километров в час, и доставит их в Терриоки, в тепло, уют и безопасность… Если все пройдет благополучно…
Келлер потянулся на огромном клеенчатом диване, встал и вышел на крыльцо. Несколько белых кур, гордость Бубликова, подбежало к нему в надежде на корм.
Из сарая послышалось мычание голодной телки.
«Как упорно цепляется Бубликов за прошлое, — подумал Келлер, — все не может забыть, что у него был трактир на Лиговке. Могучий Бубликов! Кого он напоминает, в своих сапогах с невероятными голенищами? И этот огромный живот! — Фальстафа! Только не характером, этого уж никак не скажешь. Грозен и бесстрашен Бубликов, но и хитер. Ждет все, что белые возьмут верх, и тогда получит обратно свой трактир.
Близко, совсем как на ладони, разлегся на вечерней палевой воде Кронштадт. Густое, черно-багровое облако дыма обволакивало его. Бубликов говорит, что это горят интендантские склады, которые подожгли комиссары, напутав в отчетности.
Дым мешал Келлеру определить погоду. Он повернулся направо. Отвратительное бурое облако застряло к вышине на бирюзово-оранжевом вечернем фоне.
«Придут или нет за нами англичане, все же надо выйти на рандеву, — миля к югу от северного плавучего маяка. Сигнал аккумуляторным фонарем „твердо» семь раз».
Опять замычала голодная телка. Из-за угла избы прошла в сарай жена Бубликова, неся легко, не сгибаясь, ведро с помоями, телкин харч. Огромная, плотная, белотелая, под стать мужу. Совсем Кустодиевская баба!
Скоро она вернулась. На ее молодом, красивом розовом лице была улыбка, открывающая блестящие зубы.
— Пожалуйте, барин, чаи пить. Варенье вам будет на прощанье. И Павел Павлович ждут, — сказала она низким голосом, продолжая улыбаться. — Помог бы вам
Господь добраться счастливо. — Лицо ее сразу перестало улыбаться. — Мученики вы. Вас-то я еще пойму, а что англичанин согласился за нас страдать — вот что удивительно.
В низкой большой комнате, полной жужжавших мух, за покрытым клеенкой столом с самоваром и вишневым вареньем сидел Павел Павлович.
Его худощавое лицо успело обрасти жидкой бородкой. Был он в полупальто солдатского сукна, обмотках и грубых военных башмаках.
Он красен, глаза его порой закрываются, но Келлер знает, что не заснет он. Знакомое ему самому по первым походам состояние. Не дрейфит человек, владеет собой, а все же клонит ко сну. Потом пройдет.
Стали пить чай. И сахар нашелся у хозяйственных Бубликовых; в песке, правда.
Вошел огромный Бубликов. Осторожно устроил на стуле свое семипудовое тело, положил на пол фуражку и придвинул к себе большую