— Пойдем обратно, — сказала девушка, остановившись.
Почти полная луна поднималась из-за облака. Где-то застонали лягушки. Сильно пахло скошенным сеном и коноплей. Ночь была тиха.
— А завтра в это время вы с бедным Павликом будете увязать в болоте. Я буду молиться за вас.
«За меня уже молится одна душа», — подумал Келлер, и в душе его что-то больно повернулось.
— Вы верите в Бога? — спросил он затем. — Я не заметил у вас в доме образов. Только портрет Толстого.
— Посидим еще немного на сене, — сказала она, когда они зашли во двор, — хотя ведь вам надо спать! Какая я, право!
— Нет, я с удовольствием, у меня усталость прошла. Такая чудная ночь…
Оба сели на небольшой стог.
Луна посеребрила весь двор, и самые простые предметы под ее светом похорошели: опрокинутая борона, поднятые кверху оглобли телеги, какое-то колесо, лежавшее на боку, казались редкими произведениями искусства. Маленькая лужа посреди двора блестела, как кусок кованого серебра. Лицо девушки, сидевшей с ним рядом, было чудесно.
— Знаете что, — сказала она, слегка пожимаясь от сырости, — у меня к вам просьба. Если вам нетрудно, скажите мне стихи. Я так люблю их, но мои книги остались в Петербурге, а здесь негде достать. Я уверена, что вы знаете стихи. Скажите какие-нибудь!
Келлер подумал немного и прочел:
«Я, Матерь Божия, ныне с молитвою…»
Когда он дошел до места: «Не за свою молю душу
пустынную, за душу странника в мире безродного», —
он услышал, что она заплакала.
«Лучшего ангела душу прекрасную…» — повторила
она заключительный стих с таким выражением и так
глубоко и нежно, что растрогала Келлера.
— Не то страшно, что завтра я буду стоять опять по колено в навозе, а то, что отец хочет меня уверить, что крестьянская работа может дать содержание моей жизни. А у меня душа отравлена поэзией. Он говорит, что это красота для аристократов, а сам отдает меня в Смольный.
Она опять заплакала.
Тут же, совсем рядом, кузнечик заиграл нежную двутонную песню, а со стороны поля доносилось фортиссимо лягушек. Помимо этих звуков больше ничего не было слышно.
Из зеленой тени, падавшей от сарая, отделилась человеческая фигура и подошла к ним. Это был Павлик.
— Что ж, Николай Иваныч, спать не собираетесь? Пожалуй, следовало бы. Завтра делов без конца, — сказал он улыбаясь.
Его сестра поднялась со стога, подошла к нему и, охватив руками его шею, прижалась головой к груди.
— Идите спать, — сказала она Келлеру и протянула ему руку. — Спасибо за стихи. Это Лермонтов?
— Да, — ответил он и поцеловал маленькую, сильно загоревшую руку.
На следующий день, чуть свет, отец Щетинин доставил обоих курьеров верст за тридцать от своей мызы в лес. По лесу надо было уже передвигаться с опаской — за ним начиналось озеро Лубань, естественная граница между русской и латышской сторонами.
В лесу на земле лежало много хворосту, и весь он был полон сухостоя; негде, в случае чего, было спрятаться. Человека было видно издали.
Щетинин-отец распряг лошадей, чтобы дать им отдохнуть и подкормиться, перед тем как отправиться обратно.
Келлер стоял, опершись грудью на грядку телеги, и смотрел вдаль меж сизых, покрытых сухим мехом стволов. Осенняя паутина носилась по воздуху, местами цепляясь за обломанные сучья. Стояла нудная тишина. Вдруг послышался треск. Вдали показались две фигуры.
— Павлик, запрягай скорей! — сказал отец с беспокойством в голосе.
— Не успеть, — ответил Келлер и вынул маузер.
Показавшиеся тоже как будто заколебались сначала, а потом решительно пошли к ним, все быстрее, почти бегом.
— Да ведь там женщина! — недоумевающе крикнул Павлик. — Леночка и Андрей! Вот так встреча! Теперь вас поведет мой бо-фрер, — обратился он к Келлеру, — а я могу вернуться в Петербург, там я нужнее. Вот и встретились всей семьей в дремучем лесу на волчьей тропе, — сказал он весело, идя навстречу новоприбывшим.
Сестра Павлика была очень похожа на ту, что осталась на мызе, на смолянку, а бо-фрер был высоким, широкоплечим человеком с маленькой курчавой каштановой бородкой. У него были смеющиеся глаза и румяные, полные губы. Он весело поздоровался со всеми, а Келлеру представился:
— Вышесольский, магистр исторических наук, во время войны поручик Белостокского полка.
— Ну, Павлик, я тебе все приготовил у латышей. А через Лубань вас переправит Никитин-младший — старший болен.
— А не пошел бы ты сам с Николаем Ивановичем? Мне в Латвии делать нечего. Право, пошел бы! А я с папой и Леночкой вернулись бы. Что тебе? А из Ревеля Николай Иванович доставит тебя в Финляндию, у него англичане там. Ты, кстати, хотел туда.
Вышесольский комически выпятил грудь, выставил ногу и важно произнес:
— Согласен. Прошу беречь мою жену. «Веселый спутник», — подумал Келлер.
Ночь Келлер и Вышесольский провели в лесу. Келлер не мог спать. Его мучили воспоминания о Ли. Только теперь ему становилось ясно, что, собственно, произошло и как опустела его жизнь.
Он вставал и ходил без цели, натыкаясь на шершавые стволы. Стук от им же сломанной ветки пугал его. Нервы перестали ему повиноваться. Жизнь представлялась совершенно ненужной и бессмысленной. Пакет оттягивал задний карман своим грузом. Чужой пакет, чужие дела!.. Конечно, надо довести дело до конца и доставить послания в Гельсингфорс. Можно, однако, передать его Вышесольскому, немного пути теперь осталось. Он доставит. Себе пустить пулю из маузера? Прислониться спиной к дереву, закрыть глаза и… как в холодную воду, сразу!
Тело, пустая оболочка, надоело. Смертельно измученное тело. Ничуть не жаль его. Когда-то тренировал его, развивал мышцы, гордился ими. К черту!
Он сел, опершись на ствол сухой сосны. Вынул маузер, согретый теплотой тела… А что скажет Вышесольский, когда его спросят, где Келлер? Он никогда не будет избавлен от подозрения в убийстве. Написать письмо? Глупо.
Какой гнусной комедией, однако, заканчивается его неврастения!
Он долго ходил без цели, натыкаясь на деревья, царапая себе лицо и руки. Небо засерело вдали над верхушками леса. Он сел, наконец. Тяжелая дремота сомкнула его веки.
…Разбудил его Вышесольский.
— Что ж это вы, батенька, так и заснули с пистолью? Ну, пойдем, верстах в трех — рыбачий поселок. Проведем там день, а вечером двинемся обходным путем на Лубань. Пойдем, пойдем, пора!
Через полчаса с высокого откоса, где они шли, показались довольно далеко внизу избы. В версте от них к западу серебрилась огромная водная поверхность.
— Лубань, — сказал Вышесольский. — Близок локоть, да не укусишь. Видите, там мельница стоит? Это большевистский пост, Квапан. Чтобы выйти на озеро в безопасном месте, нам вон куда