Два дня назад Агафонов назначил Келлеру встречу в среду вечером у Порфирова, казака того же гвардейского полка, что он был сам. Уже подходя к Михайловскому манежу, где и после революции продолжала стоять сотня полка, Келлер услышал, как иногда позванивают оконные стекла в квартире Порфирова. Ему показалось, кроме того, будто стонет порой валторна. Когда он стал подыматься по широкой каменной лестнице, звуки духовых инструментов послышались довольно явственно. По-видимому, играл полный военный оркестр.
«Очередной трюк Порфирова», — сказал себе Келлер и позвонил. Открыл сам хозяин. Он был, к великому удивлению Келлера, в форменном кителе, в адъютантских аксельбантах и при орденах. Увидев посетителя, он немедля принял его в свои объятия.
Молодое и свежее лицо его сияло от удовольствия.
— Вот, брат, встречаю по прежнему времени, — и расхохотался. Когда он смеялся, то сейчас же его смех переходил в кашель, так что нельзя было понять, кашляет ли он или смеется.
— Слушай, Порфирыч, не нажил бы ты себе беды, ведь на улице слышно! Впрочем, как знаешь, правда, ведь чему быть, того не миновать. Агафонов уже пришел?
В этот момент позвонили еще. Показалась высокая и элегантная фигура одного господина с двумя дамами, очень хорошенькими. Господин этот, успешно начинающий адвокат, пришел с женой и своей подругой одновременно. Раньше он прибегал к некоторым дипломатическим уловкам для сокрытия «факта», но теперь шел в открытую. Времена переменились.
Звали его Борисом, между друзей — Бобом.
Порфирыч и Келлер оба любили его, Порфирыч с некоторым привкусом ревности, так как Бобина подруга очень ему нравилась. Увидев вошедших дам, Порфирыч покраснел и бросился снимать с них манто, с обеих одновременно, проделав это чрезвычайно ловко.
Музыка с уходом хозяина замолкла и сразу оглушительно грянула, когда он показался на пороге зала со своими гостями.
Играли марш из «Тангейзера».
В комнате было уже несколько человек. Среди них пять-шесть офицеров полка Порфирыча и две дамы. Одна брюнетка с цыганским типом лица, Вера, подруга Агафонова, и еще одна, крупная блондинка, с огромными голубыми глазами навыкат.
Был Агафонов, молодой человек лет тридцати, необыкновенно грациозно и мощно сложенный, с густыми серебряными волосами. Знаменитый Борис Агафонов, бреттер и философ, несколько театральный. Были два брата Егоровы, оба большие, горбоносые, подчеркнуто корректно одетые, с прилизанными проборами, и оба молчаливые, был маленький флотский, Назараки, имевший заговорщицкий вид, одетый несколько кричаще, в шелковой сорочке и носках.
Был уже пожилой Ермилов, последний командир полка, в квартире которого, собственно, помещался Порфиров.
У Ермилова было осунувшееся лицо с небольшой клинообразной бородкой и грустными глазами. Был и брат Агафонова, Михаил, такого же роста, но черный, как жук, и молчаливый.
И совершенно неожиданно для себя Келлер с удовольствием увидел среди прочих и своего командира, Владю, огромного, с кирпично-красным, никогда не отгоревшим лицом, с нитевидными морщинками, совсем белыми. Морщился, когда солнце било в глаза, и эти морщинки на свежем и очень моложавом лице выделялись, как шрамы.
Он был, как все остзейцы, очень белокур, высок и строен. Чрезвычайно нравился женщинам. Теперь он стоял над блондинкой и, согнув свой огромный стан, весело ей что-то рассказывал, показывая блестящие зубы. Блондинка слушала его томно, но с удовольствием. Владя был в форменной без погон черной тужурке.
Когда грянул «Тангейзер», все оживилось, задвигалось, громче заговорило. Казалось, никому не приходило в голову, что каждый момент может раздаться стук прикладов и ворваться в этот зал десяток серых шинелей.
Толстый, широкозадый, с красным налитым затылком капельмейстер плавно помахивал палочкой и беззвучно шептал что-то музыкантам, с умоляющим выражением лица, когда нужно было пиано.
Серебряный корнет-а-пистон выводил нежным тенором, два громадных «геликона» рывками бросали решительные басовые ноты, маленький широкоплечий казак, аккуратно отсчитав свои 18 или 32 такта, осторожно гладил тугую кожу турецкого барабана палкой с мягким шаром на конце.
Оркестр играл как раньше, когда под его звуки проходили на сухих, горбоносых лошадях сотни в ярких, цветистых формах.
Теперь он оторвался от прошлого и продолжал играть, как продолжают бить часы с недельным заводом в покинутой бежавшими владельцами квартире.
Келлер посмотрел вокруг себя. Самому ему не было весело, но верилось в искренность веселья окружающих.
Два денщика в белых гимнастерках разносили на подносах бокалы с крюшоном. Он взял один и выпил холодную и пьяную влагу.
Теперь оркестр играл вальс. Две-три пары закружились по слишком скользкому паркету. Владя повел блондинку, по-необычному держа свою даму и выделывая тоже необычные па.
— Как это называется? Что это за танец? — спросил один из братьев Егоровых, ни к кому не обращаясь.
— Это уанстеп, — ответил маленький Назараки, слегка шепелявя и хрипловато. — Последняя новинка. В Европе, впрочем, его танцуют уже давно. Я лично не нахожу его прекрасным. У негров взяли. Какая честь для европейцев!
Назараки вынул красный шелковый платочек и медленно вытер себе губы.
— Нет, почему, это интересно, — сказал другой брат Егоров, слегка воодушевившись. — Смотрите, как будто не в такт танцуют, а в то же время правильно. Будто синкопы в музыке.
Назараки не знал, что такое синкопы, и поэтому ничего не ответил.
Вера позвала к себе Агафонова и уже готовилась положить ему на плечо руку, чтобы начать танцевать. Агафонов с холодной улыбкой снял эту руку. Ему не хотелось танцев. Вера смотрела на него умоляюще и что-то быстро говорила.
Агафонов стоял, перевеся тело на одну ногу и далеко отставив другую. Левая рука его была опущена вдоль, а правой он держал лацкан пиджака.
В этой позе он очень напоминал статую Марса, и Келлер им залюбовался. Ему не нравилось только, что Агафонов отказал Вере, чтобы только отказать, зная, что Вера очень хочет танцевать именно с ним. Вера надула губы, отошла и села.
Агафонов немедленно ее оставил и подошел к мужчинам.
— Стану я с бабой… — услышал он его грубый и глухой голос.
«Разыгрывает что-то из чего-то, — сказал себе Келлер, — но это не важно и к делу не относится. Лишь бы он был в работе таким же решительным и сильным, каким он хочет казаться».
Когда вальс кончился, появился Порфирыч на пороге столовой.
— Господа, — крикнул он звонко и бодро, — хозяин просит дорогих гостей пожаловать к столу!
В большой, ярко освещенной комнате сиял белизной скатерти сплошь заставленный блюдами громадный стол, Бросалось только в глаза, что хлеба было маловато, но зато — белый и домашней выпечки. По концам его стояли два блюда с жареными гусями, такими необычными в это время голода, уже забытыми и желанными. Тарелки с семгой, лососиной и балыком, сардины в