— В данный момент я лишен доступа к моей канцелярии, — невесело усмехнулся Гладких. — А в той канцелярии есть даже списочек тех дам.
— Ну, это не беда, — сказал Гуров. — Разблокируем мы твою канцелярию ради такого дела.
— Что ж, попробуй…
— Вместе попробуем. Без тебя, я думаю, долгонько мне придется рыться в твоих бумагах.
— Это да, — согласился Гладких. — Терпеть не могу всяких бумаг. Мертвечиной и бессмысленностью от них несет. За то и получал от начальства периодические нагоняи.
— Аналогично, — сказал Гуров. — Живая работа куда как интереснее. И полезнее для общества.
…Список они нашли быстро.
— Вот они, красавицы, — сказал Гладких. — А вот их фотопортреты. Два — даже в пляжном виде. Всего шесть портретов. Остальные четверо почему-то не согласились присылать свои изображения. Собственно, это не оригиналы портретов, а копии. Оригиналы остались у Космонавта. Чтобы, значит, не вызывать у него лишнего подозрения. Но все равно — переиграл он меня…
— Хватит посыпать голову пеплом, — поморщился Гуров. — Переиграл, не переиграл… Без этого в нашем деле никак. Знал бы ты, какое количество преступников облапошило меня! И ничего, не рыдаю. Ну, так я заберу с собой этот списочек вместе с фотопортретами? Ты не против?
— Бери, — сказал Гладких. — Мне от него что за польза? Особенно после того, что случилось…
— А что, собственно, случилось? — Гуров, прищурившись, глянул на лагерного оперуполномоченного. — Да, штука не слишком приятная. Особенно с учетом того, что женщина погибла. Но, опять же, с кем не бывает? Так что выше голову. Вот сейчас мы закончим разговор, и я побеседую с твоим начальством. Попробую их убедить…
— Это в чем же?
— В твоей невиновности, в чем же еще? Так что не унывай. Кстати, сколько тебе осталось до пенсии?
— Два с половиной года…
— Вот и доработаешь их здесь же, если, конечно, у тебя нет других вариантов.
— Да какие там варианты? Это у вас в Москве — варианты. А здесь всяк на своем месте от начала до конца. Да и не каждому быть генералом…
— Это точно, — согласился Гуров. — Не каждому к лицу штаны с лампасами. Нам с тобой их не видать в любом случае. Так что и горевать по такому случаю не нужно. В общем, побеседую я с твоим начальством. И здесь, в лагере, и когда вернусь в Томск. А не поможет — подключим к делу тяжелую артиллерию. Мой начальник, генерал Орлов, мужик пробивной. Никакой танк с ним не сравнится в этом смысле!
— Что ж, спасибо…
— Не за что. Да, кстати. А почему ты не организовал погоню за Космонавтом?
— Ночью? По реке? Ты видел, какой ширины река? Кого на ней разглядишь ночью? Тем более, Космонавт мог и не удирать по реке, а всего лишь перебраться на тот берег. А там — сплошь тайга. И, опять же, ночь. Но дело даже не в этом…
— Женщина? — спросил Гуров.
— Она самая, — кивнул Гладких. — В случае погони Космонавт избавился бы от нее еще раньше. А так у нее оставался шанс…
— Да уж — шанс, — вздохнул Гуров.
— Шанс, — упрямо повторил Гладких. — Может, один из тысячи, но все же…
Они распрощались, и через час Гуров отбыл обратно на том же самом вездеходе, только уже пустом.
Он трясся в вездеходе по таежным колдобинам и думал о Егоре Гладких. Сейчас он был стопроцентно уверен в том, что Гладких не вступал ни в какой сговор с бежавшим заключенным по кличке Космонавт, а значит, ни в чем он не виновен. Да, он нарушил какие-то там инструкции, он не предотвратил побег. Но каждый житейский случай в инструкцию не впихнешь, это так. А уж тем более в инструкцию не впихнешь человеческую доброту и сострадательность. Лагерный оперуполномоченный Егор Гладких был добрым и сострадательным человеком. Он до последнего надеялся, что женщина останется жива. Оттого он и нарушил те самые инструкции.
И получается, что если Гладких будут судить, то за его доброту и сострадательность. По мнению Гурова, это было неправильно и несправедливо. И потому он будет до конца бороться за оперуполномоченного Гладких. Вот, перед отъездом он пообщался с его лагерным начальством, а когда доберется до Томска, пообщается и с тамошним начальством. А надо будет — подключит к делу генерала Орлова. И все будет хорошо, все будет правильно. Нельзя судить человека за его доброту, даже если при этом он и нарушил инструкцию. Доброта главнее всякой, даже самой мудрой и грозной, инструкции.
Глава 10
Вернувшись в Томск, Гуров первым делом отправился к высокому лагерному начальству, хлопотать за Егора Гладких. Сейчас это было для него самым важным, все остальное могло подождать.
Высокое начальство, выслушав аргументы Гурова, не сказало ни «да», ни «нет». Гуров понимал, что так оно и должно быть — у высокого начальства имелись свои собственные инструкции. И оно должно было соотнести свои слова и действия с теми самыми инструкциями, приказами, циркулярами и прочими серьезными бумагами.
— Бумаги бумагами, — сказал Гуров высокому начальству, — но я-то говорю о человеческой судьбе. О судьбе конкретного человека — майора Егора Гладких. Ведь хороший же человек этот ваш Гладких, разве не так? И работник, насколько я понимаю, отменный. Так неужто из-за одной его ошибки… Да и не ошибка это, если разобраться. Он действовал по обстоятельствам. Еще неизвестно, как мы бы с вами действовали, окажись на его месте. А он пытался спасти жизнь женщины. Невиновной с точки зрения закона, которую преступник использовал в качестве заложницы. В качестве щита, можно сказать. Неужто в инструкциях где-то сказано, что можно безоглядно рисковать жизнью заложников? Сдается, совсем наоборот. Там надо действовать в зависимости от обстоятельств. Вот он так и действовал. Так что не надо рубить сплеча…
— Откуда вам известно, что женщина была заложницей, а не соучастницей побега? — спросило высокое начальство. — У нас есть основания предполагать, что она соучастница.
— Предположения — это еще не доказательство, — резонно возразил Гуров. — Была бы она соучастницей — ваш бегунок ее не убивал бы. Так бы вместе и бегали по сию пору… Но вот ведь — он ее убил. И тем самым все расставил по местам. Теперь мы знаем, кто из них был кем.
— Вам бы, товарищ полковник, работать адвокатом, — с