Она подбежала ко мне вплотную, тыча пальцем мне в грудь.
— Ты всё испортил! Всё! Это ты довёл её тогда! Ты довёл дело до того, что она потеряла ребёнка! Слышишь?! Из-за тебя! И теперь она вернулась за расплатой! И ты даже не попытался что-то сделать! Ни слова! Ни одной мысли в этой твоей пустой башке! Ты просто позволил ей вот так... так вот войти и поставить нас на колени!
Каждое её слово било точно в цель, открывая старые, незаживающие раны. Это прозвучало как приговор. «Ты довёл дело до того, что она потеряла ребёнка» Наш общий приговор.
— Заткнись, — прошипел я, но в нём уже не было прежней силы, только бессильная ярость.
— Не заткнусь! Я не позволю ей этого! Я не позволю этой мстительной дуре разрушить всё, что мы строили! — Марина вдруг схватила со стола салфетницу и швырнула её в стену. Металл глухо ударился о панель. — Папа вложил в это дело деньги! Я вложила в тебя годы! А она?! Она что сделала? Сбежала и теперь приползла с богатым женишком! Я её ненавижу! Ненавижу!
Она рыдала. Её трясло.
— Мы должны что-то сделать! — выкрикнула она, хватая меня за рукав. — Надо поговорить с её женихом! Открыть ему глаза! Рассказать, какая она на самом деле! Что она мстительная псина, которая...
Я резко вырвал руку. В глазах потемнело.
— Ты совсем с ума сошла? — мой голос наконец сорвался, низкий и опасный. — Рассказать ему? О чём? О том, как ты, её лучшая подруга, раздвигала ноги перед её мужем в их постели? О том, как мы вдвоём довели беременную женщину до выкидыша? Это, по-твоему, её опорочит? Или нас?
Марина отшатнулась, будто я ударил её. Её рот открылся, но звука не последовало.
— Она пришла не просто так, — продолжал я, и каждая фраза давалась с усилием. — Она пришла с правом. С правом на месть. И единственное, что мы можем сделать — это принять её. Как приговор. Потому что мы его заслужили. Всё. До последней капли.
— Я... я ничего не заслужила! — выдохнула она, но в её голосе уже не было прежней уверенности, только детский, испуганный протест. — Я просто любила тебя! А она... она была слабой! Она не смогла удержать тебя! Не стала бороться за тебя.
— Бороться? — я рассмеялся, и звук был горьким и диким. — За что? За мужчину, который только что трахал её лучшую подругу в их постели? За ребёнка, которого уже не было? Какая, на хрен, борьба? Мы убили в ней всё, Марина! Ты и я! А теперь она ожила. И пришла за нашими душами.
Марина смотрела на меня, и постепенно злость в её глазах начала сменяться чем-то другим. Страхом. Настоящим, глубоким страхом. Она всегда думала, что Крис — слабая. Что она сломалась и исчезла. А она оказалась сильнее. Сильнее нас обоих.
Я посмотрел на неё — на эту красивую, истеричную женщину, которая начала понимать масштаба того, что мы натворили. Которая всё ещё верила, что любовь оправдывает всё. Даже смерть неродившегося ребёнка.
— Любила, — беззвучно повторил я. — Знаешь, Марина, твоя любовь оказалась самой дорогой и самой ядовитой вещью в моей жизни. Она уже всё уничтожила. А теперь, кажется, добьёт и то, что осталось.
Я повернулся и пошёл прочь, в свой кабинет, оставив её одну среди осколков хрусталя и её разбитой, эгоистичной ярости. Мне нужно было остаться одному. Чтобы наконец осознать, что битва проиграна. Не сегодня. Она была проиграна два года назад, в тот момент, когда я сделал свой выбор. И теперь пришло время платить по счетам.
Глава 10
КРИСТИНА
Сначала я думала, что выдержу. Что холодная броня, которую я ковала два года, не даст трещины. Пока мы сидели за тем столиком, пока Данн говорил о подарке, пока я чувствовала на себе взгляд Саши — тяжёлый, полный такого сокрушённого понимания, что мне хотелось кричать. Я держалась. Сжимала руки под столом так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы.
Выходя из «Магнолии», я ещё держалась. Данн обнял меня за плечи, его голос звучал радостно и громко. Он что-то говорил о хорошем начале, о том, как доволен сделкой. Я кивала. Улыбалась. Губы слушались, растягиваясь в нужную гримасу.
Но стоило опуститься в кресло машины, как тишина и тепло салона обрушились на меня всей тяжестью. Броня треснула. Сначала просто задрожали руки. Потом дыхание стало каким-то мелким, поверхностным, не могла вдохнуть полной грудью. Перед глазами поплыли тёмные пятна, а в ушах начал нарастать гул, заглушая голос Данна.
— …и я думаю, мы… Крис? Крис, ты слышишь меня?
Его голос пробивался сквозь вату. Я попыталась повернуть голову, но мир накренился. В висках застучало.
— Малыш, что с тобой? Ты белая как полотно!
Я почувствовала его руку на своей щеке, а потом на лбу. Его прикосновение, обычно такое желанное, сейчас казалось обжигающим. Меня начало трясти, как в лихорадке. В горле встал ком, мешающий дышать.
— Данн… — попыталась я прошептать, но получился только хриплый выдох. — Мне… плохо.
Больше я ничего не помню. Только обрывки: резкий поворот машины, встревоженное лицо Данна в полутьме салона, его крепкие руки, подхватившие меня на пороге квартиры. Потом — мягкость постели, давящая тяжесть в груди.
Я приходила в себя долго. Чувствовала, как Данн укладывает меня, поправляет подушку, накрывает пледом. Слышала его шаги, торопливые и обеспокоенные. Потом рядом с кроватью опустился матрац — он принёс что-то ещё.
— Крис, пей. Маленькими глотками. Тёплый, с мёдом.
Он аккуратно приподнял мою голову, поднёс к губам кружку. Аромат лимона и имбиря ударил в нос, заставив сглотнуть. Горячий чай обжёг губы, но пошёл внутрь, понемногу оттаивая ледяную пустоту.
Я открыла глаза. Данн сидел на краю кровати, его лицо было бледным от пережитого испуга. В его глазах не было ни подозрения, ни гнева. Только чистая, неподдельная забота и страх — страх за меня.
— Д-данн… — голос сорвался, севший.
— Тсс, не говори. Пей.
Я сделала ещё несколько глотков, чувствуя, как дрожь понемногу отпускает, сменяясь страшной, выматывающей слабостью. Стыд накрыл с головой. Стыд за свою слабость, за этот срыв, за то, что он видит меня такой — разбитой, неконтролируемой.
— Прости… — прошептала