История лилась теперь ровнее, монотонно, как будто она рассказывала не о своей жизни, а выученный наизусть страшный урок. Про то, как всё завертелось, как закружилась голова, как внизу живота пронзила острая, разрывающая боль.
Про то, как он подхватил её, как ненужный хлам, и бросил на ту самую кровать, ещё тёплую от них. Про холодную темноту, которая накрыла её в тот момент, когда стало ясно — ребёнка уже нет.
Она плакала теперь уже не тихо, а рыдая, но беззвучно, только плечи тряслись, а из глаз лились бесконечные, горькие слёзы. Она рассказывала про больницу, про то, как он принёс документы на развод, сказал, что с Мариной они любят друг друга, а от неё не ушёл раньше только из-за ребёнка.
— Я… я выжила только потому, что у меня была Вера. А потом я сбежала. В Москву. Потому что не могла дышать этим воздухом. Потому что каждый угол здесь кричал о нём, о ребёнке, о предательстве. А потом… — она подняла на меня мокрое от слёз лицо, — потом я узнала, что ресторан, их общий бизнес… он открылся на деньги отца Марины. Четыре миллиона. За которые он продал нас. Меня и нашего малыша. Вот тогда… вот тогда во мне что-то перемололось. Осталась только одна мысль — забрать у него это. Разрушить то, ради чего он всё это сделал.
Она закончила. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая только её прерывистыми вздохами. Она смотрела на свои руки, шепча что-то невнятное, похожее на «прости… я так виновата… прости…»
А во мне бушевал ураган.
Ярость. Неистовая, слепая, первобытная ярость. Она рвалась наружу, требуя действия, разрушения, мести. Я представлял, как нахожу этого Александра и… Но это было потом. Сейчас ярость смешивалась с другим, ещё более страшным чувством — с болью за неё. За ту девушку, которая стояла в дверях и видела ад. За ту женщину, которая потеряла своего ребёнка из-за низости и алчности двух самых близких людей. Во мне разрывалось сердце от её боли, от этого тихого, беззвучного плача, в котором слышались отголоски того самого невыносимого горя.
И сквозь эту ярость и эту боль пробивалось третье, холодное и гадливое чувство. Горечь. Обида. Да, та самая, о которой шипела Марина. Меня использовали. Я, с моей любовью, с моими мечтами, с моим желанием дать ей весь мир, стал всего лишь инструментом в её плане возмездия. Я покупал ресторан, сияя от счастья, что дарю его любимой, а она видела в этом только оружие. Я строил нам будущее, а она тащила в него труп своего прошлого.
— Ты использовала меня, — сказал я вслух, и голос прозвучал хрипло, незнакомо. — В этом… эта стерва была права. Ты привела меня сюда, зная, что я не откажу тебе ни в чём. Зная, что я куплю для тебя всё что угодно. Даже твою собственную месть.
Она вздрогнула, как от удара, и подняла на меня полные ужаса глаза.
— Данн, я… я не хотела тебя ранить. Я думала… я думала, что после… после того, как я свершу это, боль уйдёт. И я смогу быть с тобой. По-настоящему. Я пыталась полюбить тебя, клянусь! — её голос сорвался на крик отчаяния. — Но внутри всё было мёртво! Только эта чёрная дыра и эта жажда… О Боже, прости меня… Я такая подлая… хуже их…
Она снова заплакала, уже не сдерживаясь, рыдая в полный голос, охватив себя руками, будто пытаясь удержать от распада.
Я стоял и смотрел на неё. На эту сломленную, рыдающую женщину, в которой уживались и жертва чудовищного предательства, и расчётливый мститель, использовавший мою любовь в своих целях. Во мне боролись все эти чувства — ярость, жалость, обида, любовь — сплетаясь в один тугой, болезненный узел, который не развязать.
Я сделал шаг к ней. Потом ещё один. Она не отшатнулась, только смотрела на меня сквозь слёзы, в её взгляде читалась полная покорность судьбе — какой бы приговор я ни вынес.
Я не обнял её. Не стал утешать. Я опустился перед ней на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. Глядя прямо в её глаза, я сказал то, что понял только сейчас:
— Твоя боль… она не даёт тебе права ломать чужие жизни, Крис. И мою — в том числе. Но их вина… — я сделал глубокий вдох, — их вина не даёт мне права осудить тебя. Я не знаю, что теперь делать. С тобой. С собой. С этой сделкой. Я ничего не знаю.
И в этом, пожалуй, и была самая страшная правда. Рухнул не только её мир. Рухнул и мой. И теперь мы оба стояли среди обломков, не зная, есть ли шанс что-то построить заново и — главное — строить ли это вместе.
Глава 15
КРИСТИНА
Он встал с колен, не сказав больше ни слова. Его лицо было каменной маской, сквозь которую не пробивалось ни единой знакомой эмоции, ни любви, ни гнева, только предельная, леденящая усталость. Он посмотрел на меня, скользнул по лицу, по сведённым от рыданий плечам и отвернулся.
— Мне нужно побыть одному, — прозвучало тихо, но с такой отстранённостью, что я поняла.
Любое слово, любое движение с моей стороны сейчас будет ошибкой.
Он вышел из кабинета. Не хлопнул дверью. Она закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого скандала. Звук отъезжающей машины донёсся с улицы. Он уехал. Просто сел и уехал. Без «я вернусь», без «нам надо подумать». В неизвестном направлении. От меня.
Я сидела на том же диване, и во мне всё застыло. Слёзы высохли сами собой, оставив на щеках стягивающие солёные дорожки. Мысли гнались одна за другой, бешеные, обрывочные.
Всё. Конец. Он всё знает.
И тут, как удар обухом по голове, пришло осознание. Не просто страх потери. Не просто стыд за содеянное. Что-то гораздо большее.
Я его люблю.
Настоящей, животрепещущей, до тошноты и головокружения любовью. Не той привязанностью отчаяния, не благодарностью за спасение, не привычкой к хорошему обращению. А именно любовью. К нему. К Данну. К его упрямому подбородку, когда он сосредоточен. К тёплому, чуть хрипловатому смеху ранним утром. К тому, как он ворчал, если я крала его футболку. К его спокойной силе, которая всегда была моей опорой. К