Она качала головой, прижималась ко мне, шептала: «Потом. Не сейчас. Всё хорошо».
Но всё не было хорошо. Внутри меня ревел зверь — инстинкт самца, чувствующего беду рядом со своей самкой. Но это был и зверь страха. Я боялся того, что она скажет. Боялся, что за этой стеной молчания окажется что-то такое, что разрушит наш хрустальный мир, наш побег из реальности, который мы так старательно выстраивали. Поэтому я сам начал уходить от разговоров. Глушил свои вопросы поцелуями, отвлекал её поездками, подарками, работой. Я создавал вокруг нас идеальную, сияющую скорлупу, надеясь, что со временем боль внутри неё рассосётся сама.
А ещё я проверял. Тихо, через людей, которым доверял. Узнал, что она была замужем. Развелась. Муж изменил, ушёл к другой, в подробности не стал вдаваться. Фамилию сменила не на девичью, а на фамилию своего отчима. «Хочет быть одной семьёй с роднёй, — решил я. И я… я успокоился. Решил, что это просто шрамы от неудачного брака. Смирился с тем, что какая-то часть её навсегда закрыта для меня. Главное, чтобы она была рядом.
Так мы прожили год. Год относительно спокойной сказки. А потом она вдруг заговорила о переезде. В её родной город. Глаза её горели каким-то странным, лихорадочным светом. «Мне плохо в Москве, этот город душит», — сказала она. И я, желая ей счастья, желая наконец увидеть её по-настоящему улыбающейся, согласился. Ради неё я был готов на всё. Купил квартиру, начал искать бизнес здесь, планировал свадьбу.
И вот теперь я сидел в кабинете её бывшего мужа. А только что отсюда ушла его нынешняя жена — взъерошенная, злая, с глазами полными яда. Она пришла не затем, чтобы поздравить с удачной сделкой.
Она пришла рассказать мне о моей невесте.
Она не кричала, не истерила. Говорила тихо, отчётливо, вонзая каждое слово. О том, как они с Александром были друзьями с института. Как Кристина «отбила» его у неё. Как вышла за него замуж. Как через три года забеременела и стала невыносимой. Как устраивала сцены ревности. И как в итоге, на шестом месяце, «устроила истерику, полезла драться, упала и сама спровоцировала выкидыш». После чего бросила мужа, забрала деньги и сбежала в Москву, оклеветав их обоих.
«Она лгунья и манипулятор, — шипела Марина, её пальцы судорожно сжимали сумочку. — Она вас использует, Данн. Она нашла богатого дурака, чтобы вернуться сюда и насолить нам. Весь этот ресторан — просто часть её больной мести. Она ненормальная».
Она кивнула в сторону Савелия, который сидел, уставившись в пол. Потом встала и ушла, оставив после себя тяжёлый, отравленный воздух.
Я не поверил ей. Не смог. Это была карикатура, грязная ложь озлобленной женщины. Но зёрна сомнения, те самые, что я годами затаптывал вглубь, дали всходы. Всплыли обрывки: её кошмары, эта вечная тень вины в глазах, которую я принимал за печаль о прошлом браке.
И теперь она стояла передо мной — моя Крис, моя любовь, моя загадка. Дрожащая, бледная, с глазами дикого зверя, попавшего в капкан. И я должен был задать вопросы. Те самые, от которых я годами трусливо убегал.
— Она была здесь, — тихо начал я, глядя на неё, стараясь сохранить в голосе ровность. — Марина. Рассказала мне одну историю. Очень неприятную.
Я видел, как гаснет последняя надежда в её глазах. Как по лицу проходит судорога. Она не стала отрицать, не стала кричать, что это ложь. Она просто… сломалась. Её плечи опустились, будто с них сняли невидимый груз, который она тащила всё это время. Груз правды.
— Данн… — её голос был хриплым шёпотом.
— Не надо, — я поднял руку, останавливая её.
Мне нужно было говорить самому. Пока я ещё мог.
— Я не верю ей. Всё, что она сказала… я не верю в эту грязь. Но я верю, что есть правда. Другая. И она где-то посередине. И она… она причиняет тебе невыносимую боль. Боль, которую ты носила в себе все эти годы, пока я строил нам воздушные замки и делал вид, что не замечаю.
Я встал из-за стола и подошёл к окну, спиной к ней. Мне нужно было не видеть её лица, чтобы договорить.
— Я всё это время боялся спросить. Боялся разрушить нашу сказку. Думал, что, если люблю тебя достаточно сильно, этого хватит, чтобы исцелить любые раны. Я был эгоистом. Я любил не тебя, а ту версию тебя, которую сам придумал. Ту, что не имела прошлого, не имела боли.
Я обернулся. Она стояла, прижавшись к косяку двери, маленькая и беззащитная. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала.
— Теперь этот город, этот ресторан, вся эта ситуация… — я сделал паузу, подбирая слова. — Это не начало новой жизни. Это продолжение старой войны. Не так ли, Крис? И я… я стал твоим оружием в этой войне. Да?
Она молчала. Но её молчание было красноречивее любых слов. В нём было признание. И бесконечная, вселенская усталость.
Воцарилась тишина. В ней не было больше места для лжи. Только для страшной, неудобной правды, которая наконец вышла на свет, и теперь нам обоим предстояло решить — что с ней делать.
Она молчала так долго. Но я видел, как напряглась её челюсть, как она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Я видел, как ей невыносимо трудно. И я ждал. Впервые за всё наше время вместе я ждал не для того, чтобы отвлечь или успокоить, а для того, чтобы выслушать. До конца.
Она медленно, будто против собственной воли, прошла через кабинет и опустилась на край дивана, где ещё минуту назад сидел сгорбленный Савелий. Она сидела на самом краешке, прямая, как струна, готовая в любой момент сорваться в бегство.
Потом она начала говорить. Сначала шёпотом, еле слышно.
— Тот день… — её голос сорвался. Она сглотнула, собралась. — Я вернулась домой раньше. Я зашла в квартиру… и услышала…
Она замолчала, закрыв глаза. По её щеке скатилась первая тихая слеза. Я замер, не дыша, чувствуя, как внутри меня начинает клокотать что-то тёмное и опасное.
— Они были в нашей спальне. В нашей постели. Он… Саша… и она. Моя… Марина. — Каждое слово давалось ей с невероятным усилием, будто она вытаскивала из себя осколки стекла. — Они даже не испугались. Она улыбалась. А он… он смотрел