«Так точно! — ответил я уставной фразочкой. — Есть прибыть в четырнадцать нуль-нуль!»
Мне даже взгрустнулось. Как будто Софи от меня уходила к другому, в новую жизнь… Ведь нас с нею столько связывало… Связывает…
Я прогуливался у метро «Невский проспект», дожидаясь бабушку с внучкой, и прокручивал в голове суетливые мысли. После прямого эфира моя жизнь как будто не изменилась с виду, но стало трудней затеряться в толпе.
Нет, никто не осаждал меня, выпрашивая автограф, но я частенько ловил на себе любопытные взгляды, и ежился, слыша за спиной оживленные шепотки: «Да говорю тебе, он это!» — «Ну да, похож, вообще-то…» И это было лишь началом! Былой приватности приходил конец…
Мне поневоле приходилось следить за собой — опрятно одеваться и чистить обувь, постоянно «исполнять роль А. В. Соколова». Я утрачивал свою «самость», живя как будто жизнью нелегала — и это не преувеличение! Мне действительно нужно было постоянно себя контролировать — в поведении, в речи, в эмоциях! — чтобы «соответствовать».
С другой стороны, будучи в тонусе, я уже не упущу чужого внимания, «наружка» не застанет врасплох. Впрочем, не видать моих шпиков, и не слыхать…
— Андрюша! — хрустально разнесся зов, и ко мне, смеясь, выбежала Тома. Длинное, ниже колена, платье выглядывало из-под ее куртки, но придавало образу девушки нотку пикантной загадочности.
— Привет! — я приобнял Мелкую по-приятельски, и мы вместе созерцали дефиле Жозефины Ивановны. Звезда Коминтерна не просто выходила со станции метро — она являла себя.
Зябко кутаясь в полушубочек из черной каракульчи, фрау Гессау надменно шествовала навстречу, снизойдя до улыбки в мою сторону.
— Видели тебя, Андрей, видели, — измолвила она. — Да, Тома?
— Ага! — воскликнула девушка. — Так здорово было! Вопросы такие хитрые, с подвохом, а ты их — раз, два! — и отбиваешь. Как мушкетер шпагой!
— Канальи! — выразился я. — Тысяча чертей!
Дамы засмеялись, и я повел их в ресторацию.
Если верить Софи, то родители Ильи хотели сыграть свадьбу по-домашнему, не напоказ. Ну, хотя бы, на даче в Осиновой Роще…
Ганшин учел их желание — и заказал два столика в ресторане «Нева» — пожалуй, самом престижном в Ленинграде. Скромно, камерно.
Просто так зайти в это заведение было практически невозможно. Ну, если только не сунуть швейцару десятку…
Этот страж при Дворце Пищи — в черной униформе, блистая позументом — походил на адмирала в парадке. Завидев нашу троицу, он словно вырос на полголовы, однако бросить веское: «Мест нет!» не успел — Софи вертелась рядом, и радостно воскликнула:
— Они с нами! Они с нами!
Швейцар с сожалением отступил, пропуская нас в мраморное фойе.
— Какие вы все нарядные! — щебетала Ганшина. — И Дюша в том же самом костюмчике, что в студии был!
— Да он у меня один всего, — улыбнулся я.
— Сидит просто идеально! — Софи притиснула меня, и сбивчиво зашептала на ухо: — Спасибо, спасибо тебе! Дюш, без тебя ничего бы этого не было, вообще ничего!
— Ты счастлива? — прямо спросил я.
— Очень! — выдохнула врачиня.
— Расписались? — поинтересовалась Тома, розовея.
— А как же! Два часа назад. А потом катались по всему городу!
— Мы еще посмотрим, — заворчал я, — какая у тебя свекровь…
Софи засмеялась так, как будто счастье не умещалось у нее в груди, и потянула нас в зал, к эпицентру веселья.
Жозефина Ивановна вела себя непринужденно, а вот Томочка оробела — слишком много ухоженных дам шуршало вокруг мехами и шелками, блистая жумчугами да бриллиантами.
— Том, — сказал я негромко, — ты выглядишь лучше и красивей всех этих худосочных тёток.
Фройляйн Гессау-Эберлейн расцвела, просияв взглядом и улыбкой.
— Даже лучше меня! — хихикнула Софи, обнимая за плечи фройляйн. — Вон наши сидят!
Стены обширного зала были окрашены в темные цвета спелой сливы, а задник напоминал распущенный белый парус. Всю середину трапезного чертога занимал большой танцпол, где наигрывали музыканты то ли из «Поющих гитар», то ли из «Землян» — интимно дышал саксофон, мягко звенели струны, а за роялем перебирал клавиши усатенький пианист.
Столики на двоих были расставлены в амфитеатре по кругу зала, но нам не пришлось одолевать три или четыре ступеньки — для дружных компаний уготовили место с краю танцевальной площадки. Сновали вышколенные официанты, под плавный наигрыш медленно кружились пары…
Встречая нас, вскочил Ганшин, молодой мужчина в стильном темно-синем костюме — белая рубашка оттеняла бордовый галстук, а строгие очки в роговой оправе и наметившиеся залысины нисколько не портили общее впечатление.
Правда, Илью я никогда не встречал, но кто еще мог так лучиться, завидев Софи? Рядом с Ганшиным сидела пожилая чета, и дружелюбно кивала нам. Обычно увядающие женщины перекрашиваются в блондинок, будто нарочно подчеркивая свой возраст, а вот Серафима Ильинична не прятала седин — и уберегла былую статность. Правда, ее губная помада отдавала излишней яркостью, но эту отчаянную тягу к ушедшей молодости можно было и простить.
— Знакомьтесь, мои лучшие друзья! — представила нас Софи. — Андрей и Тома!
— О, я даже фамилию вашу помню, Андрей! — хохотнул Иван Гермогенович, смахивая на пана Профессора из «Кабачка 13 стульев». — Соколов! Верно? И батюшку вашего знаю… Он ведь тоже в Военно-медицинской?
— Вы не ошиблись, — светски улыбнулся я.
— Жозефина Ивановна, — отрекомендовалась фрау Гессау, и Ганшин-старший приложился к поданной ручке. Его супруга поджала губы, но тут же изогнула их в приветливой улыбке.
А Илья, крепко пожав мою руку, неуверенно предложил:
— Слу-ушай… Может, сдвинем столы?
— А давай!
Мы с ним бережно подхватили накрытый «гостевой» стол, не обращая внимания на метрдотеля, и состыковали с «хозяйским».
— Илья… — растерялась Серафима Ильинична. — А… разве так можно?
— За мир и дружбу — можно, мам! — пропыхтел Ганшин, живо расставляя стулья. — Садитесь, гости дорогие… И давайте выпьем!
— За молодых! — бодро воскликнул Иван Гермогенович, выхватывая бутылку шампанского из серебряного ведерка. Ловко откупорив, он обслужил Жозефину и жену, не забыв о себе. Илья налил Софи, а я Томе. Бокалы сошлись, вызванивая бесхитростную застольную